Спасти Анну Каренину: Герои русской классики на приеме у психолога - Елена Андреевна Новоселова
Такой же сплав чувства и мысли характерен для природы творчества многих писателей, и, на мой взгляд, особенно — Антона Павловича Чехова. Писатель и врач, он обладал высокоразвитым эмоциональным интеллектом. Это позволяло ему производить глубокое, проницательное наблюдение за человеческой природой. А писательский гений передавал все нюансы характеров и ситуаций так, чтобы их понял и читатель.
Работать с людьми «в глубину» бывает нелегко, и специалисты помогающих профессий особенно подвержены выгоранию. Вот почему так интересен секрет Чехова: как ему удалось до конца остаться гением эмпатии, сохранить страсть к наблюдению за людьми, любовь к лучшему в них.
Чеховские астеники. Чехов часто пишет о людях слабых, нерешительных, сомневающихся, иногда робких, тревожных, мнительных. В разные времена таких людей называли психастениками или невротиками. У них не хватает воли, физических и моральных сил на активные действия, они быстро утомляются. Таковы Войницкий из «Дяди Вани», Иванов из пьесы «Иванов», Огнев из рассказа «Верочка». Но таковы и чиновник Червяков из «Смерти чиновника», и Беликов из «Человека в футляре», который отгораживается от внешнего мира начальственными инструкциями и формальностями, лишая себя жизненной энергии, воли, спонтанности.
Тип астеника близок Чехову еще и потому, что он и сам был таким — прежде всего из-за слабого здоровья. Еще до туберкулеза он постоянно упоминает в письмах всевозможные недомогания: частично соматические, частично, вероятно, соматоформные (то есть такие, которые не имеют медицинской причины, а вызваны скорее тревогой). Но и своим настроением он доволен нечасто. Чехов жалуется на «безличное и безвольное состояние», «физическую и мозговую вялость», «нервы скверные до гнусности». Он пишет: «От жизни сей надлежит ожидать одного только дурного — ошибок, потерь, болезней, слабости и всяких пакостей».
Для него были характерны сомнения, тревога, неуверенность в себе и одновременно требовательность к своей работе. Чехов был не прочь повеселиться, но быстро уставал и нуждался в тишине и одиночестве. Раздражался на гостей — но не переставал быть радушным хозяином. Влюблялся, но не хотел жениться: сложно брать на себя ответственность за семью, когда нет сил и так часто хочется остаться в одиночестве.
Астения Чехова отражается и в его писательском труде. «Короткое дыхание» (пониженная выносливость) побуждает писать рассказы, а не романы, выражаться кратко и точно. Герои сплошь и рядом не находят ответы на мучающие их вопросы. Чеховские финалы, метафорически выражаясь, не точки, а многоточия. Чехов не любит аксиом и догм, предпочитая колебания и полутона. Даже лучшие его герои написаны с любовной иронией, и даже для самых неприятных автор находит толику сочувствия. Экономные языковые средства, которыми пользуется Чехов для описания, — тоже следствие астении. Вспомним для контраста энергичного Льва Толстого: четыре тома «Войны и мира», фразы на полторы страницы. Или жизнелюба Пушкина, который в «Евгении Онегине» постоянно отвлекается от сюжета, чтобы поболтать о том о сем или остроумно пошутить.
Но, будучи нерешительным астеником, Чехов вовсе не похож на «человека в футляре».
Почему Чехов не выгорел? Жизнь Антона Павловича не назовешь простой: детство с суровым отцом, ранняя самостоятельность и нужда, юношеские романы и попойки, туберкулез всю жизнь, самоубийственная поездка на Сахалин через Сибирь, вызвавшая обострение болезни, работа врачом в деревне, где возможностей помогать людям не так уж много: нет ни дорогих лекарств, ни передовых методов лечения. Многолетняя выматывающая работа в периодических изданиях, где нужно каждую неделю выдавать определенный объем текста.
Когда я думаю о чеховском «вчувствовании» в людей, то представляю себе гипотетическую ситуацию: работница метрополитена, сидящая в будке эскалатора, смотрит на лицо каждого пассажира, едущего навстречу, и начинает видеть, представлять, что сейчас чувствует этот пассажир, какие проблемы есть в его жизни.
Сколько лиц, сколько характеров! Каждый рассказ, повесть, пьеса — ни одного неточного, проходного или неверного наблюдения. Целая вереница портретов и зарисовок, иногда откровенно карикатурных, чаще — остро-реалистичных и так часто наполненных скрытым или явным сочувствием, состраданием.
В творчестве Чехова постоянно всплывает тема смерти, умирания, безнадежности; и, однако, сколько же в этих рассказах жизни, насколько, до какой прекрасной степени они живые — все его герои! Как его на это хватало — с таким здоровьем и в постоянном ощущении нехватки сил, даже не душевных, а попросту физических?
Спасительный юмор. Чехов начинал с комических рассказов. И хотя потом начал писать грустные, юмор не оставлял его до конца. Движение от комического к драматическому и трагическому именно потому и происходит, что хорошая карикатура точна, а точный взгляд на человека всегда подмечает в нем драму (которая не отменяет смешного).
Даже в ранних произведениях юмор Чехова — это не чистый жизнелюбивый смех, а смех, если можно так выразиться, аналитический. Чехов сочетает сочувствие с иронической отстраненностью. Как в этом письме13 к любимой женщине: «Я буду в восторге, если Вы приедете ко мне, но боюсь, как бы не вывихнулись Ваши вкусные хрящики и косточки. Дорога ужасная, тарантас подпрыгивает от мучительной боли и на каждом шагу теряет колеса. Когда я в последний раз ехал со станции, у меня от тряской езды оторвалось сердце, так что я теперь уже не способен любить».
Точно по этой же причине смешны и рассказы Чехова — такие, например, как «Дочь Альбиона» — про англичанку и двух мужчин, которые пытаются объяснить ей, что им нужно раздеться, чтобы отцепить крючок от коряги.
Часто несообразности не только смешны, но и вызывают чувство обидной потери, досады. В записных книжках Чехова собрано бессчетное количество тщетного, зряшного — напрасных предосторожностей, ненужного труда, потерянных жизней. Женщина прожила весь век с нелюбимым, но перед смертью поняла, что сгубила свою жизнь. Чиновник верил всю жизнь, что он болен, отказался от всех наслаждений и радостей, и вдруг перед смертью узнал, что был совершенно здоров.
Абсурд жизни, наконец, может быть и пронзительно драматичным — как в рассказе, где Ванька Жуков
