Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков
Но, зная, как одно вытекает из другого,
Я сомневался, что вернусь сюда снова.]
Двумя годами позже Фрост посвятил своему другу стихотворение, где обозначает его имя лишь инициалами: «To E. T.». Начинается оно так:
Глаза смежив, я уронил на грудь
Твоих стихов раскрытый белый том:
Как голубь на кладбищенской плите,
Он трепетал распластанным крылом.
Как достоверны первые две строки! Любители поэзии знают, что лучшая поза для чтения стихов – именно лежа на спине: лишь в этом положении можно полностью забыться и перенестись в мир, созданный поэтом.
А какой потрясающий образ в двух последних строках! Раскрытая книга, как птица, трепещущая крыльями, – простая метафора, но «голубь на кладбищенской плите» – символ, бесконечно расширяющий перспективу стихотворения. Голубь – дух, а могильная плита, хранящая память о поэте, – не только книга, но и друг поэта, читающий ее в эту минуту. Образ, как будто взятый из поэзии барокко и доказывающий, на мой взгляд, как чутко Фрост читал английских поэтов-метафизиков.
Мой жребий мне уклад сломать велит,
Когда мы, смолкнув, длимся в речи плит…
(Джон Донн. «Эпитафия для всех»[13]).
Вот стихотворение Фроста целиком.
Э. Т-У
Глаза смежив, я уронил на грудь
Твоих стихов раскрытый белый том:
Как голубь на кладбищенской плите,
Он трепетал распластанным крылом.
Я отыскать тебя хотел во сне,
Хотел договорить с тобою, брат;
Ты был из тех, кто, не боясь судьбы,
Жил как поэт и умер как солдат.
Мы думали, что тайн меж нами нет
И друг у друга нам не быть в долгу;
А получилось так, что я с тобой
Победой поделиться не могу.
Когда ты под Аррасом пал в бою
При вспышках орудийного огня,
Война окончилась лишь для тебя
В тот час; а ныне – только для меня.
А для тебя тот бой еще гремит;
И что мне жалкий фимиам побед,
Когда сказать тебе, что враг разбит, —
И этого мне утешенья нет?
В Англии написано и одно из самых знаменитых стихотворений Фроста «Березы». Поэт, гуляя по лесу, видит согнутые почти до земли березки и вспоминает, как он в детстве «катался на деревьях», – так называлась эта забава, когда мальчишка карабкается на молодую березу до самого верха, пока она не поддастся его весу, – и тогда, наклонившись, плавно спустит его на землю.
Вот концовка этого стихотворения в замечательном переводе Андрея Сергеева:
Я в детстве сам катался на березах.
И я мечтаю снова покататься.
Когда я устаю от размышлений
И жизнь мне кажется дремучим лесом,
Где я иду с горящими щеками,
А все лицо покрыто паутиной,
И плачет глаз, задетый острой веткой, —
Тогда мне хочется покинуть землю,
Чтоб, возвратившись, все начать сначала.
Пусть не поймет судьба меня превратно
И не исполнит только половину
Желания. Мне надо вновь на землю.
Земля – вот место для моей любви, —
Не знаю, где бы мне любилось лучше.
И я хочу взбираться на березу
По черным веткам белого ствола
Все выше к небу – до того предела,
Когда она меня опустит наземь.
Прекрасно уходить и возвращаться.
И вообще занятия бывают
Похуже, чем катанье на березах.
Ровное течение стихотворения в первой части дважды прерывается образами такой яркости и неожиданности, что они, как вспышка ракеты, еще долго не гаснут и освещают все соседние строки.
Но не мальчишка горбит их стволы,
А дождь зимой. Морозным ясным утром
Их веточки, покрытые глазурью,
Звенят под ветерком, и многоцветно
На них горит потрескавшийся лед.
К полудню солнце припекает их,
И вниз летят прозрачные скорлупки,
Что, разбивая наст, нагромождают
Такие горы битого стекла,
Как будто рухнул самый свод небесный.
И еще:
А раз согнувшись,
Березы никогда не распрямятся.
И много лет спустя мы набредаем
На их горбатые стволы с листвою,
Влачащейся безвольно по земле —
Как девушки, что, стоя на коленях,
Просушивают волосы на солнце…
Такие яркие и запоминающиеся сравнения, подобные драгоценным инкрустациям, мы встречаем, например, в шекспировских трагедиях, у Мильтона, и иногда – у подражавших им романтиков. Фрост вводит их в свои отнюдь не героические сюжеты, где они вдвойне неожиданны и очень эффектны.
Есть и нечто таинственное в поэзии Фроста. За простым, прозаическим сюжетом скрывается многозначное, многослойное содержание. Раньше я воспринимал «Березы» как метафору творчества. Тяга высоты, карабканье на самую верхушку дерева – творческий порыв, но возвращение на землю неизбежно, и обе эти фазы желанны, потому что все время дышать воздухом высоты невозможно. «Прекрасно уходить и возвращаться…»
Но недавно я почувствовал и еще один возможный смысл. Береза – это юная девушка, а своеволие мальчишки, который хочет «кататься на березах», – это то, что раз и навсегда меняет ее судьбу. Многозначительна фраза: «А раз согнувшись, березы никогда не распрямятся…» И мы слышим вздох поэта о роковой природе любви, которая творит и губит, о юности, которая уходит безвозвратно.
И мне вспомнилось другое знаменитое стихотворение Фроста: «Nothing gold can stay» («Все золотое не вечно»). Это тоже стихотворение о юности, о той самой «свежести чувств» (А. Ахматова), которая неизбежно уходит.
Все золотое зыбко
Новорожденный лист
Не зелен – золотист.
И первыми листами,
Как райскими цветами,
Природа тешит нас —
Но тешит только час.
Ведь, как зари улыбка,
Все золотое зыбко.
Может быть, я и «вчитал» в «Березы» этот смысл, а может быть, и нет. Как-то раз Фрост сказал о «Другой дороге»: «Это непростое стихотворение, очень непростое» («It’s a tricky poem, very tricky»). То же самое он мог бы сказать и о «Березах».
Итак, по крайней мере, два из самых известных, хрестоматийных стихотворений Фроста были написаны в Англии: «Другая
