Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов
Тем не менее вновь заметим, что всё многообразие, запечатлённое на илл. 67, во-первых, родилось из текстового высказывания, информации – не будем называть её ни “описанием”, ни “идеей”, – являющейся безусловным “зерном”, источником для каждого конкретного изображения. А во-вторых, при очевидных различиях приведённых картин (а множить их можно сколь угодно долго), они появились из одних и тех же слов, которые “были в начале” и стали причиной, не столько “описывая” и “формулируя”, сколько запуская генеративный процесс. Назовём подобное порождающее высказывание термином “логотектон” (от греческих “логос” – “слово” и “тектон” – “строитель”). Заметим, что вокабула “тектон” несёт в себе не просто смысл созидания, но ещё и оттенок понятия “каменщик”, что в нашем разговоре приобретает особое значение, поскольку “привязывает” к новому термину таких людей, как апостол Пётр, Сократ и Микеланджело Буонарроти.
Ещё один важный повод выбрать для данного понятия слово, составленное из греческих, а не латинских, французских, итальянских или английских корней, состоит в том, что обсуждаемая проблематика не может не напоминать о таком приёме, как “экфрасис”, также имеющем эллинистическую природу.
Экфрасис – словесное описание произведения визуального искусства. В академиях художеств бытовало следующее упражнение для учащихся: выбиралась некая малоизвестная картина, и приглашался в той или иной степени красноречивый человек, которому она демонстрировалась. Внимательно разглядев полотно, он или она отправлялся в студенческую мастерскую и описывал произведение своими словами, а начинающие художники потом пытались изобразить услышанное на холсте.
Помимо технической практики, сравнение результатов с первоисточником тоже имело большое педагогическое значение, поскольку так студенты начинали понимать меру участия и описательный потенциал слов, а также роль субъекта восприятия в этом процессе. Не говоря уж о том, что сопоставлять получившееся с изначальным очень весело – практика экфрасиса может стать отличной идеей для вечеринки в компании от четырёх человек.
Если вам доведётся поучаствовать в описанном действе в той или иной роли, этот опыт наверняка заставит задуматься об ограниченности выразительных и интерпретаторских возможностей. Но тем не менее человек – существо словесное. Мы привыкли – вне зависимости от эффективности и успешности каждого конкретного эпизода – всё формулировать фразами, а главное – взаимодействовать друг с другом с помощью словоформ, передавая посредством них опыт и чувства. Уже упоминавшиеся Ницше и Витгенштейн активно и с разных сторон разрабатывали проблематику “мир как текст” или “текст как мир”. Это вообще одно из магистральных направлений, непосредственно сопряжённых с ключевыми вопросами философии, потому его затрагивало великое множество мыслителей. Жак Деррида писал: “Нет ничего, кроме текста”. Мишель Фуко отмечал, что именно эпистемы определяют исторические периоды, и, кстати сказать, понятие “нейронных сетей” наверняка войдёт в число таковых для нашего времени.
Сказанное имеет целью пояснить: не стоит думать, будто понятие логотектона имеет больше отношения к рисующим моделям, нежели к человеческой практике искусства. В интервью Олвину Тоффлеру, опубликованном в январском номере журнала “Playboy” за 1964 год, Владимир Набоков сказал: “Я знаю больше, чем могу выразить словами, и то немногое, что я могу выразить, не было бы выражено, не знай я большего”. По сути, это как раз про логотектон, но вовсе не про “идею”.
Людская словоцентричная природа – одна из причин, почему литература занимает особое (чтобы не сказать привилегированное) место среди искусств. Она использует тот арсенал, который не чужд каждому человеку. Согласитесь, даже степень изучения словесности в школе несопоставима с вниманием, уделяемым, например, живописи или музыке. Мы сейчас не обсуждаем справедливость такого положения дел, но факт остаётся фактом: литература имеет способы непосредственной передачи мыслей, эмоций, идей… и логотектонов. А ведь если вдуматься, то упоминавшаяся нами выше тютчевская фраза: “Нам не дано предугадать, / как слово наше отзовётся”, – имеет отношение именно к последним. То самое “слово” не обязательно становится идеей, но “отзывается” за счёт того, что в нём есть генеративный потенциал.
С исторической точки зрения то, что не формулируется – не передаётся через поколения, а значит, не сохраняется. Тем не менее спектр феноменов, перед которыми язык оказывается беспомощным, манит писателей уже давно. Почему? Дорогой читатель, доводилось ли вам бывать в ситуациях, когда вы будто бы теряли дар речи? Помните их? Это было что-то необычное? Значительное? Много ли – до или после – происходило того, что оказывалось существеннее? То-то и оно.
Заметим: здесь нет никакого конфликта или противоречия с рассуждениями выше, ведь как раз всё, сформулированное в предыдущем абзаце, является логотектоном – такие мысли становились причиной появления многих текстов, хотя даже не оказывались частью содержания. Более того, сказанное вполне может быть классифицировано и как “идея”, ведь люди с маниакальной настойчивостью пытаются отыскать последние везде.
Почему мы так любим понятие идеи, даже не отдавая себе в этом отчёта? Дело в том, что оно – фундамент, сопровождающий человечество на протяжении огромной части истории. Мы привыкли к нему, возводя его к фигурам Демокрита и Платона, которые уже давно приобрели черты мифологических. Идея – это духовная единица, обладающая ценностью. Это мостик, соединяющий умозрительный (для многих) и эфемерный мир с миром материальным (не столько денежным, сколько осязаемым). Мы инстинктивно ищем идею по тем же самым причинам, по которым пытаемся отыскать смысл. Факт существования идеи успокаивает нас даже в том случае, когда смысл остаётся таинственным, непознаваемым или просто слишком сложным для понимания конкретным индивидом.
Мало того, что идея
