Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов
Вероятно, в сфере японского искусства могут бытовать другие визуальные смыслы… Вот только объективно ли это? Мы действительно имеем основания твёрдо заявлять здесь о чём-то “безобразном” или просто отдельные произведения из Страны восходящего солнца слишком необычны для насмотренного взгляда, привыкшего (как в случае автора этих строк и, вероятно, подавляющего большинства читателей) к западному типу прекрасного, а потому вся описанная выше нейрофизиологическая машинерия не позволяет нам назвать это красивым? Скажем, в Японии чернение зубов считается безусловным улучшением внешности, причём до такой степени, что подобная косметическая процедура требует особого повода. Или всё-таки имеет место глобальная эстетическая универсализация, ведь в большинстве случаев азиатское прекрасное прекрасно и для нас? Кстати, именно поэтому ключ “-niji” совсем не помогает получить безобразное от нейросети.
Множественные, широко обсуждавшиеся попытки западных художников отринуть красоту не представляются чем-то контрэстетичным. “Герника” Пикассо (1937) точна композиционно и не вызывает неприятия, сочетая детский стиль со звенящим историческим трагизмом. “Дух воды” Альфреда Кубина (1909) или “Свежевание Марсия” Тициана (1576) мрачны, но не уродливы. “Избиение младенцев” Рубенса (1638) или “Юдифь, убивающая Олоферна” Караваджо (1599) хоть и леденят кровь, но, вообще говоря, красивы в академическом смысле. “Крик” Мунка прекрасен уже по-модернистски. “Ад” Ганса Мемлинга (1485) и “Кошмар” Генри Фюзели (1781) скорее смешны, нежели безобразны. Максиме Таккарди, известный под прозвищем Жрец террора, рисует далеко не просто готику, а прямо сатанинские образы, да ещё и использует порой собственную кровь в качестве краски. Кому-то это покажется отвратительным, кому-то – глупым, но если не думать о материалах, то с технической и визуальной точек зрения он создаёт вполне жизнеспособные произведения. Полотно “Проигрыш разума перед материей” (1973) австрийского художника Отто Раппа, признаться, вызывает у автора этих строк рвотный рефлекс, но это больше за счёт того, что именно изображено. Цвета же подобраны точно. Причина – брезгливость, а не безобразность.
Однако взгляните на следующую работу (см. илл. 48). Красиво? Как вы думаете, её создал человек или нейросеть? Как бы вы её назвали?
Иногда, пытаясь дать умеренно положительную оценку некоему произведению, мы говорим: “В этом что-то есть”. Так вот, приведённая выдающаяся картина примечательна тем, что в ней чего-то нет. Нет отпечатка бытия, нет живого героя. Она фантастически отражает “нечеловечность”, отсутствие или, быть может, недавнее исчезновение. Тем не менее написал её человек. Вот только кто? Долгое время автором считался французский живописец Теодор Жерико, и работа носила название “Автопортрет умирающего” (1824). Это весьма смелая и необычная идея для начала XIX века – запечатлеть себя отходящим в мир иной. Она неплохо вписывалась (бы) в общую канву творчества художника, который начинал с батальных полотен и конных фигур для дворцовых залов, постепенно спускаясь в бездну романтического трагизма. У Жерико имеется целый ряд картин, изображающих гибель, смерть, отрубленные конечности и, в частности, гильотинированные головы. Впрочем, обсуждаемая работа хоть и близка тематически, но не очень похожа визуально. Потому велики шансы, что её написал кто-то другой. В настоящее время автором считается Александр Корреар, который выступал моделью на одной из самых известных картин Жерико “Плот «Медузы»” (1819), изображающей, как группа переживающих кораблекрушение моряков борется со стихией.
Сколько людей и смертей сплелось в одной только (не вполне достоверной) истории создания. Сам сюжет с “автопортретом”, написанным другим человеком, будто является гранью темы небытия, нашедшей воплощение на этом холсте. Кажется, что на нём изображён мужчина средних лет. Самого же Жерико не стало в тридцать два…
Обсуждаемая работа обращается с красотой незаурядным способом. Картина вовсе не безобразна, но она отталкивает, не отвращая. Пугает не внешней стороной, а чем-то вроде сопровождающего образ осознания. Это далеко не единственный, но примечательный и в то же время довольно простой пример произведения живописи, организованного не по соображениям и законам эстетики. Более того, за ним стоит идея, вполне формулируемая словами. Сможет ли что-то подобное создать нейросеть?
Отправив промпт “автопортрет умирающего человека”, мы получили следующие картины (см. илл. 49). Они чрезвычайно далеки от работы Жерико / Корреара, и первейший урок, который следует вынести в данном случае, заключается в том, что не стоит ждать от модели копии того, что вы запрашиваете (если существует одноимённое произведение) или воображаете. На самом деле лучше подходить к творчеству с помощью нейросетей не столько с ожиданиями, сколько с интересом.
Сгенерированные картины очень разные, и, в отличие от работы художника, все они безусловно красивы – это не вызывает вопросов. Лишь одна – четвёртая, – пожалуй, чуть дальше отходит от эстетического мейнстрима, и потому автору этих строк она кажется наиболее интересной. Также следует подчеркнуть, что, в общем, смерть реально ощущается лишь в первой, да и то не в такой степени, как у Жерико / Корреара. Здесь она фотореалистична и нарочито конкретна. На остальных же изображениях модели не удалось уйти не только от принципов эстетики, но даже от образного представления умирания как разрушения по кускам или иссякания по каплям. Впрочем, а как лично вы аллегорически визуализировали бы уход из жизни? Не казалось ли вам порой, что некая витальность истекает, словно жидкость? А не ощущали ли себя разбитым едва ли не физически? И ведь не всегда после подобного случая удаётся собрать полный комплект осколков… Так что дело не в нейросети – не ей принадлежит подобная изобразительная идея, она лишь отражает людские восприятия, на которых училась.
Ещё одно существенное замечание связано с тем, что если запросить не “автопортрет…”, а “портрет умирающего человека”, то принципиально не изменится ровным счётом ничего. Это абсолютно логично с технической, концептуальной и формальной позиций. Во-первых, с точки зрения внешнего описания автопортрет является портретом. А во-вторых, для модели любая картина – изображение самой себя, поскольку у неё нет границ личности (хотя бы потому, что нет личности), отделяющих творящую инстанцию от произведения. Всё, что формирует художественное “ви́дение” нейросети, – это база данных, сложившаяся в результате её обучения. Именно здесь, а не в стохастическом алгоритме, содержится то, что можно именовать её “принципами”, “вкусами”, “этикой” и другими подобными словами. Более того, нет ровным счётом ничего
