Поднебесная: 4000 лет китайской цивилизации - Майкл Вуд
Среди его последних поэм есть одна, которая называется «Читаю историческое сочинение»:
Чиновный путь к почету и отличьям
Издревле полон трудностей, лишений…
Но как мой путь, да и отход от службы,
Оценит суд грядущих поколений?
Так трудно отделить зерно от плевел,
Уже при жизни судят нас неверно.
Со временем растет разброд в сужденьях,
Твой образ искажается безмерно.
Осадок в чане винном остается —
Молва не лучшее хранит от века.
Любые краски отразить бессильны
Живой духовный облик человека.
Не выразят короткие записки
Мужей высокомудрых упованья.
Однако лишь бумага сохраняет
Мирскую пыль — следы существованья[61]‹‹8››.
Сыма Гуан
Главным оппонентом Ван Аньши на протяжении второй половины 1060-х гг. был лидер «консервативной группировки», настроенный резко против нового курса и представлявший собой ничуть не менее монументальную историческую фигуру. Сыма Гуан‹‹9›› родился на северо-востоке провинции Хэнань, где его отец был высокопоставленным чиновником окружного уровня. Семья имела давние корни, а ее представители и в наши дни проживают в родовой деревне неподалеку от Юнчэна, в той части провинции Шаньси, где Хуанхэ делает большой изгиб, бросающийся в глаза на карте Китая. Находящийся здесь живописный буддийский храм, как и гробница самого Сыма, поддерживается на средства его потомков.
Место, занимаемое Сыма в китайской культуре, поистине величественно. Его труд под названием «Всеобщее зерцало истории»[62], заказ на который поступил в 1065 г., потребовал для своего завершения девятнадцати лет и был представлен Шэнь-цзуну в 1084 г., в разгар нараставшего экономического кризиса. Труд представлял собой гигантский исторический обзор, состоящий из 354 глав и охватывающий период с 403 г. до н. э. по 959 г. н. э. Он задумывался как историческое исследование, но в то же время и как полезный инструмент для действующих правителей. В предисловии, адресованном императору и его наследнику, автор заявляет:
Этот труд создан с целью рассмотреть злоключения наших пращуров, а затем осмыслить и взвесить достоинства и недостатки нынешнего времени… С этой книгой, как мы надеемся, управление нашим царством возвысится и превзойдет все то, что бывало прежде, так что простой народ, живущий в пределах четырех морей, сможет воспользоваться благами великодушного владычества.
Это была серьезная заявка на то, что у истории есть образовательный потенциал. К сожалению, заказавший книгу император в следующем году умер, и оказалось, что у нее нет аудитории. Несмотря на это, работа остается величайшим образцом китайской историографии. В рамках культуры, которая и сегодня превыше всего ценит исторические сочинения, этот фундаментальный обзор полутора тысяч лет китайской истории пользовался огромным авторитетом до тех пор, пока археология XX в. не преобразила общую картину.
Хотя отцом-основателем китайской историографии считается Сыма Цянь, живший во времена империи Хань, его однофамильца Сыма Гуана по размаху и влиянию можно назвать величайшим из всех историков Китая. Он оставил глубокий след в науке последующих девяти веков, но что по-настоящему поразительно, так это то, каким неослабевающим признанием его книга — во множестве сокращенных изданий, переизданий и комментариев — пользовалась у читательских масс. Она оставалась практически единственной общей историей, с которой была знакома китайская читающая аудитория до провозглашения страны республикой.
Регулярно перепечатываемая, она в конце XIX в. была выпущена в виде фундаментального восьмитомника, выполненного ксилографическим способом, который потом не раз переиздавался на протяжении всего республиканского периода. Такова неослабевающая сила истории в Китае, и не случайно на одной из своих последних фотографий Мао запечатлен читающим именно эту книгу, а Дэн Сяопин, по словам дочери, изучал труд Сыма во время своего пребывания в ссылке.
Кроме прочих своих достоинств, книга способствует более широкому пониманию истории Китая. Она, по словам одного комментатора XII в., являлась «собранием примеров как правильного политического порядка, так и хаоса». Но, разумеется, как почти все великие мыслители Китая до прихода реформаторов XX в., Сыма никогда не ставил под сомнение сам стержень китайской истории: монархическую систему. Свою задачу он видел не в том, чтобы изменить ее, а в том, чтобы заставить ее лучше работать. «Читая эти страницы, вы увидите, — писал он императору, — что на протяжении всех 1400 лет прошлое Срединного государства представляло собой историю насилия и смуты, в которой периоды доброго порядка и гармонии были непродолжительными, составляя меньше трехсот лет за все это время, причем даже они не были полностью свободны от насилия. Гармония в государстве, таким образом, является крайне труднодостижимой вещью; а если все-таки удается ее обрести, то она требует тщательнейшей заботы»‹‹10››.
Подобными тревогами была пронизана не только написанная им история, но и проводимая им политика. В частности, они определили его резкий разрыв с реформаторами под предводительством Ван Аньши. Проведя четырнадцать лет на политических задворках и занимаясь написанием своей книги, Сыма Гуан внезапно оказался востребованным. Последние восемнадцать месяцев жизни стали вершиной его политической карьеры. Сыма выдвинулся на передний план, был назначен первым министром и главным советником императора. Его отказ от реформ Ван Аньши не принес государственным финансам ничего хорошего, но был благожелательно воспринят массами: спрос на небольшие портреты первого министра, которые затем устанавливались на домашних алтарях, был весьма велик, и некоторые художники и ремесленники даже разбогатели на них. Все это напоминает о политиках-популистах наших дней.
Когда умер его покровитель-император, оставив после себя девятилетнего наследника, мир Сыма Гуана перевернулся. Раньше он, как говорится, жег свечу с обоих концов, без отдыха трудясь над своим великим проектом. Теперь же он ходил, опираясь на трость, и был не в состоянии передвигаться верхом или преклонять колени перед императорским троном, хотя неизменно пытался. Работа при свете лампы сделала его близоруким, он потерял почти все зубы и — самое страшное для ученого-историка — в последние годы жизни стал чувствовать, что ему начинает
