Восточная граница исчезает. Два столетия России и Финляндии - Тимо Вихавайнен
В Финляндии были и бобриковцы. Они обосновывали свою позицию реальной политикой: Россия была всегда сильнее Финляндии. Почему же тогда не объединиться с ней, если победить нельзя? Во второй период угнетения подчинение политике русификации было настолько общим, что Кюёсти Вилкуна позже полагал, что Финляндия была бы потеряна, если бы все изменившие мировая война и революция задержались на несколько лет. Прямые приспешники России, конечно, имелись. Их по-разному преследовали, а некоторых даже убили. Ненависть к искавшим выгоды за счет родины была настолько глубокой, что, обращаясь к прогнозу Вилкуна, можно представить в качестве возможного сценария вероятное разделение Финляндии на лоялистов и на ненавидящих их. Хотя вера здесь не была главным водоразделом, превращение Финляндии в новую Северную Ирландию представить себе можно. Для метрополии Финляндия была бы, определенно, именно такой опасностью.
В Москве, кажется, кое-кто не знает истории и ничему не учится. Едва ли даже интересуется ею. Там, пожалуй, в очередной раз полагают, что великую истину великой России можно запихнуть в горло маленькой Финляндии, не спрашивая ее разрешения.
Не стоит делать это... Финляндия может без какого-либо ажиотажа спросить у этих жуликов, чего они действительно хотят. Если они поддерживают идею дружбы России с Финляндией, лучше не предпринимать в отношении нее дурных и грубых информационных атак. Народ Финляндии всегда был особенно чувствителен ко лжи и, особенно, к исходящим из Москвы указаниям, которые касаются того, как нам надлежит думать.
Дух свободы и отношения с Востоком
В воспоминаниях Антти Эскола[42] «Mikä henki meitä kantaa?» («Какой дух нас несет?») есть важное введение, посвященное теме духа и мышления в то время. Многие мемуаристы легко отделываются от таких дел, которые им сегодня кажутся тривиальными или компрометирующими. Некоторые просто злы: рациональность и иррациональность их вечные враги, и они в воспоминаниях всегда руководствуются этим мнением. Внезапное превращение рациональности в иррациональность, головокружительная диалектика всех 1960-х гг. есть то, что осознать или даже вспомнить без вдумчивого вживания не просто. Время уносит от нас очень многое. Эскола признает это. Ключ к мышлению Эскола и всей интеллигенции 1960-х гг. следует искать в том далеком детстве, которое он ценил и тепло описывает. Путешествие из деревни 1950-х гг. в город 1960-х было долгим классовым путешествием.
Нам нелегко вспомнить, какой была послевоенная Финляндия. Выздоровление разрушенной войной экономики оказалось неожиданно быстрым. Те, кто полагал, что добрые последние годы предвоенного десятилетия стоили бы десятилетий труда, оказались посрамлены. К концу 1950-х гг. Финляндия жила зажиточно как никогда. Духовно она была, однако, сломлена. Духовное наследие войн давило на атмосферу как свинец. События 1918 г. рассматривались только в узких академических исследованиях. Они находились в тесной связи с Зимней войной, а та, в свою очередь, с войной-продолжением. Духовно войны оттолкнули культуру назад, в век девятнадцатый, хотя общество было в то время модернизировано. Социальное государство родилось в Финляндии Рунеберга и Топелиуса, коммунизм напрасно пытался его разрушить. В этой ситуации была потребность в свободном слове, мысли, которая объяснила бы современному человеку его место.
Освободительное значение социологии в том культурном переломе, который произошел в 1960-е гг., было центральным. Она была великим рационализатором, Entzauberer[43]. В XVIII столетии говорили: «Пусть будет Ньютон! И все было свет!» Значение социологии в 1960-е гг. для послевоенного поколения в Финляндии было соответствующим.
Социология предлагала объективный взгляд на мир, и существенным даром была именно эта свежая научность. Наука представляет действительность таковой, каковой она, очищенная от всяческих заблуждений, является на деле. Добродетель, мораль, мотивы индивида, идеология общества — все было, в конце концов, проистекающим из ограниченности индивида заблуждением, препятствовавшим живому пониманию дел. Наука об обществе — социология — открыла нашим удивленным глазам самого Человека. Был ли он «вещью в себе», по крайней мере, в такой степени, когда об этом можно говорить? Научные выводы заставляли принимать себя.
Социология — великий Выравниватель. Индивиды с удивлением и гордостью видели себя членами референтной группы. Эти группы были не менее равноценными, разве что самые крупные были более равноценными, т. к. имели большую важность. Принадлежность к рабочим или крестьянам становилась своего рода признаком дворянства, если так хотели. А в 1960-е гг. хотели...
Социология была также великим Избавителем. Она провозгласила все грехи прощенными, т. к. с объективной научной точки зрения у воли индивида в действительности не было никакого значения. Все зависело от общества, и, только повлияв на него, можно было действительно влиять на дела. Таким образом, не следовало корить запойных алкоголиков или хвалить преуспевающих предпринимателей; всё, в конце концов, в структурах и механизмах общества.
Однако социология 1960-х, в конце концов, стала разочарованием. Те утопические ожидания, которые были с ней связаны, даже опасения перед возможностями манипулирования обществом были чрезмерными.
Кто были те гиганты, которые несли дух 1960-х? Прежде всего, речь идет о традиционной вере в рациональный прогресс, восходящей от Кондорсе и Локка к Джону Стюарту Миллю, через Конта, Дюркгейма и Вестермарка к Рисману и Парсонсу. Поппер, Адорно и Арендт нанесли удар со стороны по остаткам иррационализма и культурного пессимизма, а сэр Ральф Дарендорф предложил основу для учения об эволюции Эрика Аллардта и радикализма Антти Эскола.
Размышляя о вкладе этих людей, стоит помнить, о контексте, о той молодежи, которая ранее не виданными толпами заполнила в 1960-е гг. университеты. Эта толпа пришла из религиозных сельских домов и скудных по своему достатку жилищ рабочих.
Их родители в молодости пережили войну, их детство пришлось на то время, когда в дискурсе центральными являлись ценности морали, аскетизм, честь, жертвенность и альтруизм.
Говорят, когда после войны на финский перевели рубаи Омара Хайяма, в которых
