Инфляция: конец эпохи ценовой стабильности. Для новичков, скептиков и профи - Марк Блайт

Такой режим хорошо работает, пока потоки капитала стабильны. Но в кризис он становится ловушкой.

Именно это и произошло в 2001 году. Доверие рухнуло. Капитал ушел. Резервы иссякли. «План конвертируемости» потерпел крах. Аргентина объявила дефолт и в очередной раз оказалась в глубоком экономическом кризисе.

С этой точки зрения деньги – не «виновник», а скорее «свидетель». Бюджетный дефицит возникает уже после девальвации валюты – и именно падение курса, а не избыток денежной массы, становится настоящей причиной роста инфляции.

Например, исследование МВФ конца 1980-х годов сравнивало два подхода – «бюджетный» (внутренний) и «платежный» (внешний) – на примере периодов высокой инфляции в Аргентине, Бразилии и Израиле (64). Результаты анализа поддержали внешнюю версию: ключевым фактором были кризисы платежного баланса и девальвации.

Но при этом МВФ признал, что в случае Аргентины (и Бразилии) на инфляцию оказывали постоянное давление оба фактора: и рост денежной массы, и колебания обменного курса.

Инфляция – это больше, чем просто импорт и деньги?

Так кто же прав: те, кто винит внутреннюю политику, или те, кто указывает на внешние потрясения? На деле обе точки зрения имеют право на существование – и обе частично верны. Но и у той, и у другой есть серьезные ограничения. Во-первых, внутренний подход не объясняет всего. Если корень проблемы – в избыточных расходах и росте денежной массы, тогда жесткие меры по сдерживанию инфляции должны были работать. Но в истории Аргентины было множество таких попыток, например «Австралийский план». Многие из них действительно резко сокращали деньги в обращении и ломали инфляционные ожидания. Однако ни одна не привела к устойчивой стабильности. Значит, дело не только в деньгах.

Эмилио Окампо проанализировал десять антиинфляционных программ страны с 1952 по 2015 год (65). Он считал план успешным, если инфляция падала ниже 15% и оставалась на этом уровне надолго. Оказалось, что только половина планов сработали. Но самое интересное – почти невозможно понять, что именно в этих планах привело к успеху. Были ли это конкретные меры или просто удачное совпадение внешних условий?

Например, самый успешный из них – «План конвертируемости» – действительно снизил инфляцию до приемлемого уровня. Но в 2001 году он катастрофически провалился из-за совокупности внешних и внутренних проблем: оттока капитала, потери доверия, бюджетного дефицита и внешнего долга в долларах. Кроме того, данные Окампо показывают: даже неудача «неортодоксальных» планов (с контролем цен и зарплат) почти всегда совпадала с ухудшением условий торговли – то есть когда цены на экспорт (например, на сою или пшеницу) падали, а импорт становился дороже. Это означает, что внешние факторы напрямую влияли на шансы любого плана на успех (66).

Но и внешний подход не идеален.

Аргентина, конечно, зависит от мировых цен, но она не более чувствительна к внешним потрясениям, чем другие страны Латинской Америки. Исследования показывают, что влияние валютного курса на цены – то есть насколько рост доллара повышает внутренние цены – в Аргентине не настолько уж и сильнее, чем, скажем, в Чили или Мексике (67). И еще важнее: в 2001 году, в разгар кризиса, экспорт составлял всего 25% экономики. Этого достаточно, чтобы вызвать дефицит торгового баланса, но недостаточно, чтобы объяснить десятилетия хронической инфляции.

Вывод прост: ни денежная масса, ни девальвация, ни внешние потрясения сами по себе не могут объяснить, почему Аргентина почти постоянно живет с высокой инфляцией. Нужно искать более глубокую причину – не чисто экономическую, а политико-экономическую. А для этого нужен более широкий взгляд – такой, который соединяет экономику и политику. К счастью, политэкономист Хасмин Сьерра как раз предлагает такое объяснение.

Глобальные причины и местная инфляция

По мнению Хасмин Сьерры, чтобы понять ситуацию в Аргентине, нужно иметь в виду два важных фактора. Первый – когда и на каких условиях страна вошла в мировую экономику. Второй – что стояло за этим включением.

Начнем с первого. Аргентина – часть Латинской Америки, и, как и другие страны региона, она была включена в глобальную экономику около трехсот лет назад в роли поставщика сырья для богатых стран Севера (68). И до сих пор остается такой. Примерно 70% рабочих мест в Латинской Америке так или иначе связаны с добычей и экспортом сырьевых товаров – сои, говядины, меди, нефти и т. д. (69).

Это имеет большое значение. Такая структура делает экономику региона крайне уязвимой. Во-первых, она зависит от нескольких крупных семей и компаний, которые контролируют экспорт. Во-вторых – от глобальных колебаний цен на сырье. Это и порождает сырьевые циклы.

Когда спрос на товар растет – производители наращивают поставки. Цены падают, но спрос растет еще больше, и производство снова увеличивается. В какой-то момент этот «замкнутый круг» разваливается: спрос достигает пика, а предложение продолжает расти. В итоге рынок перенасыщен, цены резко падают – и начинается крах. Такие «провалы» – обычное дело для сырьевых рынков. Они бьют по доходам стран-экспортеров, ослабляют национальную валюту и делают импорт намного дороже. В итоге – девальвация, рост цен и, как следствие, инфляция. Это не уникальная болезнь Аргентины. Это системная черта всей латиноамериканской модели экономического роста, основанной на экспорте сырья.

Но тогда почему Аргентина страдает от инфляции гораздо сильнее, чем ее соседи?

Вот тут и вступает в игру второй тезис Сьерры: дело не только в том, когда страна вошла в мировую экономику, но и в том, как она это сделала и кто при этом получил власть и выгоды.

Почему Аргентина страдает от инфляции, а страны Восточной Азии нет

Чтобы понять, почему Аргентина так и не вышла на устойчивый путь развития, полезно сравнить ее с успешными странами Восточной Азии – так называемыми новыми индустриальными странами, такими как Япония, Южная Корея и Тайвань (70).

В конце XIX века Япония, стремясь к индустриализации, пошла по пути, схожему с Германией: она сокращала потребление и зарплаты, чтобы направить максимум ресурсов в инвестиции и развитие промышленности. Япония перенесла эту модель в Корею в 1920-х годах (в период колониального господства), и Южная Корея после обретения независимости смогла ее повторить: низкое потребление, высокие инвестиции – быстрый рост (71). Тайвань пошел примерно тем же путем (72).

Ключ к успеху заключался в двух факторах: сильное государство и глубокие аграрные реформы, которые ослабили власть земельных элит и повысили производительность в сельском хозяйстве. Это позволило перераспределить ресурсы в пользу промышленности и направить национальный доход на развитие.

В Аргентине этот