Я тебя не хочу - Елена Тодорова
И отрубаюсь.
* * *
Утром подскакиваю как ошалелая. В спешке привожу себя в порядок, одеваюсь и вылетаю из комнаты, словно угорелая. Бегу со всех ног, чтобы успеть на завтрак. Он, конечно, далек от моих вкусовых предпочтений. Яйцо, овсянка на молоке, тост и кусок сыра — отвратительно. Все перечисленное, кроме хлеба, из которого сделан тост, я на дух не выношу. Но снова работать с пустым желудком — дурость. Поэтому я заставляю себя съесть все до последней крошки.
— Вычистишь кухню. А потом отправишься в коттедж Дмитрия Эдуардовича, — расписывает Саламандра мой радужный день. — Господин к тому времени уже должен проснуться.
Господин?!
Вспоминаю, как в его доме вчера грохотала музыка, и понимаю, что убираться мне придется после попойки.
Ну, не скотство ли?
— А Катерина Ивановна не опасается, что ее отпрыск слишком часто синячит? — ерничаю на глазах у всей челяди.
Сорри, это не я придумала последнее слово. Это господа!
Слендермен давится пищей. Саламандра теряет окрас. Все остальные имитируют паралич.
Ой-ей…
Надо срочно выкручиваться.
— А шо такое? — восклицаю максимально на позитиве. — Шутка же! Юмор понимать надо!
Однако… Никто не смеется.
Боже, Боже… Гробовщики.
Прям уж и сказать ничего нельзя. Перепуганные все, как настоящая челядь!
Ну и ладно. Адьес.
На кухне я вожусь долго.
Возможно, потому что курирует меня дотошная повариха. А возможно, потому что у меня руки из жопы.
Господи!
Я злюсь и нервничаю. Нервничаю и злюсь.
Боюсь, что не управлюсь за день со всеми заданиями. У «Господина» ведь целый дом! Я понятия не имею, сколько там комнат, и в каком они состоянии. Накручивая себе, представляю свинарник.
И вот… В тот самый момент, когда повар выходит, а я немножко даю слабину, случается непредвиденное.
— Почему мой дом до сих пор не убран?
Соизволив сунуться на кухню, Мистер Совершенство — а если точнее, напыщенный индюк хозяйский сын — застает меня в не самой почтительной перед его гордой личностью позе. К счастью, мне плевать на тонкую душевную организацию понтореза. Если вид моей задницы ранит его психику, пусть Бог меня простит. Даже головы из-под раковины не вынимаю. Стоя на коленях, продолжаю деловито выполнять порученную мне работу — то бишь, убираться.
— Потому что я еще не закончила на кухне, — огрызаюсь взволнованно.
Черт знает, откуда это волнение. Просто меня внезапно начинает трясти.
Без каких-либо предпосылок. Мощно. Отчаянно.
— Меня это не ебет, — ошарашивает Фильфиневич мою задницу… эм… точнее, всю меня грубостью. Я даже головой в верх шкафчика присаживаюсь, так на этой варварской ноте дергаюсь. — Мне нужно, чтобы ты убралась в моем доме прямо сейчас, — последнее с таким нажимом, что, честно, на минуточку, мне становится страшно высовываться. Хочется влезть в шкафчик полностью и закрыть за собой дверцы. — Да я, блядь… Я с тобой разговариваю, нищенка, — в голосе чертового мажора звучит та самая сталь, из которой его богатенькие предки столетиями производят канаты, сетки, проволоку и прочую приносящую миллиарды хренотень.
Нищенка. Как остроумно, Димочка! Нет.
Ха-ха. Три раза.
Придурок.
Господи… Дай отойти.
Бедность — не порок. И явно не то, чего стоило бы стыдиться.
А вот подвисание двух с половиной извилин… Это проблема!
Нет, если бы Фильфиневич разговаривал нормально, я бы тоже сдержалась.
Но… Все вкупе меня задевает!
— Поцелуй меня в задницу, дорогой Кен, — тяну нараспев, продолжая компульсивно натирать стенку шкафчика.
Я жду… Черт, не знаю, какой реакции я жду! Но точно не того, что он вытащит меня оттуда силой.
От резкости движения моя голова летит кругом, словно вращающийся диско-шар. Чумовая туса для неугомонных тараканов. Временное замыкание в мозгу.
Смотрю в черные глаза мистера Львиная Грива, и рогатый внушает больные мысли. Будто бы вот этот вот пластмассовый Кен сильно симпатичный.
Красивый. Потрясающе великолепный.
Господь со мной и Пресвятая Дева Мария!
Да нафиг этого Фильфиневича!
Я же не рабыня Изаура. Вздыхать по этому оленю махровому не буду.
Мне жарко. На коже под чопорной формой горничной собираются капельки пота.
Я… Я просто шокирована, потому как не ожидала, что окажусь к Фильфиневичу настолько близко. Он смотрит мне в глаза на расстоянии жалких сантиметров.
— Поцеловать тебя в задницу, Золушка? — сипит зло, продолжая стискивать пятерней мой локоть. — Ты охренела?!
Я его не боюсь! Однако с моим организмом происходит нечто очень-очень странное. Сердце вдруг начинает биться быстрее, сокрушая ударами всю грудь. В животе зарождается дребезжащая тяжесть. В конечностях возникает тремор. А в горло забивается свербящий ком.
— Ну не буквально, — выталкиваю, стараясь звучать раздраженно.
— Не смей так загонять, — рычит Фильфиневич.
Бросает мою руку, чтобы сжать ладонями талию. Меж ребер вбиваются пальцы, и мне не хватает дыхания.
— Не зли меня, Дима, — выдыхаю отрывисто. — Я терпеть не стану!
— Это я терпеть не стану, — выписывает уничижительным тоном, приправляя жесткую реплику циничной ухмылочкой. — Через три минуты чтобы была у меня, — приказывает безапелляционно, очень-очень зло.
Мой пульс стучит в висках попросту бешено. На языке сотни ругательств вертятся. Но едва я открываю рот, чтобы выплеснуть разъедающую его язву, слышатся шаги, и Фильфиневич, бросая меня, удаляется.
6
Браво, мой Господин!
© Амелия Шмидт
Владения Люцифера укрыты от мира зеленью. Это и высокие хвойные деревья, и древесно-кустарниковые растения, и ползучие лианы. Настоящий дендропарк. Налюбоваться невозможно. Каждый раз замедляю ход, всматриваюсь и напитываюсь чарующей атмосферой.
Сам же коттедж — это ультрамодное строение сложных геометрических форм, выполненное из металла и стекла. Полностью черное, с немыслимым количеством подсветки, на которую, вероятно, пашет целая электростанция. Поразительное расточительство! Но в отличие от основного дома, здесь стиль преобладает над роскошью.
И все же должна признаться, спустя каких-то три дня я ненавижу каждый гребаный сантиметр этого дома.
Все, естественно, из-за хозяина.
Делаю все в точности, как меня учила Мария, но этот подонок придирается запредельно! Каждую комнату в проклятом Богом коттедже — рассаднике порока и венерических заболеваний — я драю дважды, а то и трижды. Пока Повелитель не останется доволен сверкающей, мать его, чистотой.
Я выползаю от него все позже и позже. Ужинаю в угрюмом одиночестве. У Фильфиневича же в это самое время начинается движ. Я пыхчу и злюсь. Злюсь до бесконечности. Особенно бешусь ночами, когда вместо того, чтобы смотреть цветные сны, лежу в постели и, вылупив глаза, слушаю грохочущую музыку.
— О, мой Господин! — кричу с порога с жирнющим сарказмом на четвертый день своего опоздания в коттедж Дмитрия, черт его раздери, Эдуардовича. Едва успев закрыть входную дверь, бью эпические поклоны. — Прошу
