Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса
Я остался стоять, прижавшись к холодной горчичной краске стены. Ко мне подошел судебный пристав — молодой, крепкий парень в форме, скучающе жующий жвачку. — Заседание окончено, гражданин, — будничным, лишенным малейшего уважения тоном сказал он. — Освобождаем помещение. Следующие уже ждут.
Я отлепился от стены. Поправил воротник колючего свитера. Медленно, переставляя ноги, словно они были налиты свинцом, побрел к выходу. Я спустился по широкой мраморной лестнице на первый этаж, прошел через рамку металлоискателя и толкнул тяжелую входную дверь.
Улица встретила меня порывом ледяного, пронизывающего ветра. Ноябрьское небо висело низко, серое и безразличное к человеческим трагедиям. Я поежился. По старой, многолетней привычке мозг попытался выстроить спасительный маршрут: сейчас я сяду в свой «Опель», завести мотор, включу обогрев сидений на максимум, подожду, пока салон наполнится уютным теплом...
И тут же осекся. Мой «Опель» так и остался гнить во дворе у Аллы, брошенный там еще в тот день, когда меня увезла скорая. У меня не было ни копейки на бензин, чтобы его заправить, а ключи, кажется, я вообще забыл на тумбочке в ее прихожей, когда бежал. Кредитная карта, лежащая в моем бумажнике, была намертво заблокирована банком за неуплату минимального платежа. У меня не было денег даже на такси.
Я медленно ссутулился, пряча окоченевшие руки глубоко в карманы куртки. Вдалеке, у светофора, я увидел, как большой, чистый, матово-черный внедорожник Вячеслава плавно отъезжает от тротуара. Машина мягко влилась в плотный городской поток, увозя Зою в ее новую, непонятную, но явно надежную жизнь, и вскоре скрылась за поворотом.
Ветер швырнул мне в лицо горсть ледяной крупы. Я отвернулся от дороги и побрел вниз по улице, в сторону остановки общественного транспорта. Мне предстояло ехать на автобусе. Толкаться в пропахшем сыростью салоне, слушать чужие разговоры, отсчитывать мелочь за проезд из тех крох, что чудом завалялись во внутреннем кармане.
Я шел, глядя под ноги. На потрескавшемся асфальте блестела маслянистая лужа. В ее темном зеркале я на секунду поймал свое отражение. На меня смотрел стареющий, обрюзгший мужчина в дешевой куртке и свитере с катышками. Жалкий. Обычный. Никакой не руководитель.
И в этот момент, под завывание ветра, меня прошила страшная, кристально ясная мысль, разрушившая последние бастионы моего самообмана. Зоя не украла мой статус успешного человека. Зоя не забрала мою жизнь. Зоя и была этим статусом. Она была тем фундаментом, той золотой картой, тем фасадом, за которым я прятал свою абсолютную, зияющую пустоту. Я просто брал этот статус у нее в аренду, годами не читая условия договора, искренне веря, что роскошный костюм принадлежит мне по праву рождения. А сегодня суд просто поставил печать.
Глава 40. Фундамент
Мои руки, затянутые в тонкую кожу осенних перчаток, спокойно покоились поверх сумки. В ее недрах лежал мой старый, потертый по краям дерматиновый Гроссбух, исполнивший сегодня роль идеального оружия.
Тяжелый внедорожник Вячеслава плавно вливался в густой поток московского трафика, оставляя позади серое здание районного суда. В салоне машины было тепло, пахло хорошей кожей и едва уловимым терпким парфюмом Славы. А в моей голове, перекрывая шум города за окном, раз за разом, как заевшая пластинка, звучало эхо голоса уставшей судьи: «Семьдесят пять процентов от стоимости реализации…».
По всем неписаным законам жанра сейчас мне полагалось либо разрыдаться от пережитого нервного напряжения, пряча лицо в ладонях, либо радостно рассмеяться, празднуя победу над бывшим мужем. Но внутри меня не было ни слез, ни эйфории. Там царило то самое холодное, кристально-чистое, почти стерильное удовлетворение, которое испытывает главный инженер, наконец-то подписавший акт о сносе аварийного объекта.
Многолетний, убыточный, вытягивающий все соки проект под названием «Брак с Аркадием Васюковым» был официально закрыт. Дебет с кредитом сведен. Убытки зафиксированы, компенсация назначена законом, а оставшийся актив в виде бетонной коробки подготовлен к продаже. Человек, который четверть века питался моей энергией, искренне пытаясь убедить меня, что я без него — пустое место, теперь сам оказался в минусе. И меня больше совершенно не волновало, на какой автобус он сейчас сядет у здания суда и чем будет ужинать.
— О чем думаешь? — голос Вячеслава, низкий, с легкой хрипотцой, прервал тишину в салоне. Он вел машину расслабленно, управляя тяжелым рулем одной рукой, но я видела, что его жесткий профиль все еще хранит отпечаток той концентрации, с которой он наблюдал за процессом в зале суда.
— О том, что математика и бухгалтерия — самые честные науки на свете, — ответила я, глядя, как капли начинающегося дождя смахиваются «дворниками» со стекла. — Они не терпят истерик и жалости. Зато они прекрасно выявляют скрытый брак в людях.
Вячеслав коротко, с искренним удовольствием хмыкнул. — Твоя тетрадь с чеками войдет в легенды адвокатской палаты, Мышкина. Маргарита после заседания сказала мне, что за пятнадцать лет практики впервые видела, как истец самоликвидируется прямо в зале, даже не дождавшись прений. Это был мастер-класс по демонтажу чужого эго.
Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, плавно перестраиваясь в левый ряд. — Как будем отмечать закрытие сделки? Закажем столик? Я знаю отличный рыбный ресторан на набережной. Белое вино, правильные устрицы, вышколенные официанты. Всё, как любят победители.
Я чуть повернула голову и посмотрела на него. В темных глазах Славы пряталась легкая, понимающая ирония. Он прекрасно знал мой ответ, но, как настоящий строитель, проверял конструкцию на прочность. — Рестораны — это для тех, кому нужно выдохнуть и расслабиться, Слава, — я позволила себе слабую улыбку. — А я сейчас только набрала крейсерскую скорость. Расслабление — непозволительная трата времени. — Я так и думал, — уголки его губ дрогнули в ответной улыбке, обнажив жесткие морщинки на щеках. — Значит, меняем маршрут. Устрицы отменяются. Поедем туда, где прямо сейчас критически не хватает грамотного генподрядчика.
Мы свернули с проспекта и углубились в лабиринты улиц нового, еще пахнущего свежим асфальтом и высаженными крупномерами жилого комплекса бизнес-класса. Высокие башни, облицованные темным клинкерным кирпичом и огромными зеркальными панелями, возвышались над закрытыми, охраняемыми дворами. Это был совсем другой уровень. Не спальный район с унылыми «панельками» и не обшарпанные задворки промзон.
Джип припарковался у первой линии домов, выходящей фасадами на широкую, вымощенную серым гранитом аллею. Вячеслав выключил зажигание. — Приехали. Выходи.
Мы подошли к угловому помещению на первом этаже. Огромные, четырехметровые панорамные окна были изнутри затянуты матовой строительной пленкой, скрывающей происходящее
