Неистовые. Меж трёх огней (СИ) - Алиса Перова
Перед прекрасными очами мадам Шеро я возник в торжественном прикиде, с радостной улыбкой и готовый к любым неприятностям. Однако, вопреки моим опасениям, Диана никаких претензий не высказала, только уж очень недобро посмотрела на мой фингал. Я же мысленно похвалил себя за то, что так предусмотрительно оставил в машине свой бадик, и притворился не хромым. Встреча прошла отлично — все нюансы с документами утрясли и за жизнь поговорили. Потом Диана немного протестировала мой английский и, повеселившись вдоволь, посоветовала пока не ломать себе язык и не мучить её идеальный слух, а ещё, по возможности, воздержаться от травм — тоже пока. Своё «пока» эта интриганка никак не прокомментировала, попросила держать связь с Риммой и Одиссеем (та ещё парочка оборотней!) и пообещала, что в следующий раз мы увидимся только в Париже.
Ух, Богиня, спасибо — зарядила позитивом!
А сегодня спозаранку я уже в аэропорту, по-прежнему позитивный и непрерывно зевающий. Занял очередь, чтобы обнять Эллочку, и озираюсь по сторонам — Дианы нигде нет. Вот интересно, если она проспит свой рейс, Жека с Эллой тоже не улетят?
— Гэна, и-ы-ы?.. — Георгиос (он же Жорик, он же Жоржик) прервал мой очередной зевок и уставился на меня в ожидании очередного экскурса в историю.
А у меня уже говорильный аппарат заклинило — диалога-то никакого. Главное, грек всё понимает, улыбается, кивает, но в ответ только «и-ы-ы» и «да!»
— И всё! — подытожил я свой рассказ. — Бросил Наполеон своё потрёпанное войско на произвол судьбы и удрал назад — в свою Францию, ибо нехер!
— Да! — с чувством подтвердил Жорик, а я, обозрев освободившееся местечко, рванул тискать будущего крестника и его маму.
Оттеснил Женькиного батю: «Александр Андреич, Вам там супруга усиленно маякует», и обнял округлившуюся фигурку Эллочки.
— Так, гуля моя, чтоб Даньку до моего приезда на волю не выпускали. Поняла?
— Му-гу, даже если он приедет через год, — влезла Александрия, но я дипломатично свернул уши и продолжил напутствия:
— Больше гуляй, слушайте с Данькой классическую музыку и учи колыбельные на французском. Будешь пока Жеке напевать перед сном.
— Да у меня с пением как-то не задалось, — смеётся моя гулюшка.
— Серьёзно? Ну тогда Жека перебьётся, а качественный стриптиз сгладит все дефекты вокала. И вот ещё что…
— Ой, смотри! — прервала меня Эллочка, и я проследил за её взглядом. И замер, не дыша…
Задраться по взлётной полосе! Как в кино про любовь!
Зарёванная Наташка и Стас застыли друг перед другом и не моргают.
Я тоже забыл моргать и аж вспотел от волнения — чего они не шевелятся? Может, у них пульс пора проверить? Мысленно и очень грязно я матерю суетливых и шумных людей, шатающихся мимо них — только не спугните, убью! И в то же время хочу поддать Сомову хорошего пенделя, чтобы уже, наконец, сократить эти пять сантиметров разлуки… и молю Всевышнего ниспослать этим двоим взаимного притяжения… и побыстрее! А ещё молю прибить к месту Наташкину мать и даровать ей звуконепроницаемый кляп, а то она уже покачивается в их сторону, как кобра, и того и гляди ляпнет какое-нибудь отпугивающее заклинание.
— О, Господи!.. — тихо бормочет Эллочка.
Ага, согласен!..
— Ну, наконец-то! Чуть свет уж на рогах… и я у ваших ног, — ехидно озвучивает Рыжая и добавляет в тон моим мыслям: — Может, этому робкому оленю пинка дать для ускорения? А то ведь так и забудет, для чего прискакал.
— О-о, Стас! — обрадовался Александр Андреевич и рванул было к замершим молодожёнам…
— Стоять! — грозно прошипела Сашка и без всяких церемоний перехватила Наташкиного батю за пиджак, но тут же опомнилась и нахально улыбнулась: — Ой, извините… не мешайте им, пожалуйста.
Браво, Рыжая! Меня бы Андреич за такое не простил, а тут, гляди-ка — расцвел, как розовый куст, и даже вырос и постройнел за секунду. Ну силён мужик!
Элла тихонько вздохнула и прижала кулачки к груди (хорошей такой груди!), и я снова метнул свой взор к парочке примороженных супругов — аллилуйя! Склеились! Нет — никаких жарких поцелуев и аморальных ощупываний, просто теперь Наташкин красный нос воткнулся в грудь Стасяна, ручонки безвольно повисли, а Сомов, закатив глаза к небу, целомудренно обнимает жену за плечи. И готов спорить — он сейчас не дышит.
Справа послышался тихий всхлип, и я посмотрел на Эллочку.
— Эй, а ты-то чего ревёшь? — я привлёк её к себе. — Гормоны потекли?
— Ага, — она улыбнулась, смаргивая слёзы, и прошептала: — Я так рада, Ген, хоть бы у них всё получилось. А ты рад?
— Я?! Да я счастлив, как слон на водопое!
А ещё очень хочу сплюнуть трижды через плечо и постучать — я поискал глазами Сашку — по рыжей кудрявой башке.
— Надеюсь, теперь всё срастётся, — пробубнил Андреич, скосив глаза на Рыжую. И хрен поймёшь, кого он имеет в виду. — Ну… дай Бог счастья моим детям! И нам тоже.
— Золотые слова! — поддержал я его. — А я вот так думаю: уж лучше быть счастливым, чем несчастным!
— Да ты философ, Гена! — усмехнулась Рыжая.
— А то! Можешь цитировать, Александрия!
— Александрия! — восхищённо выдал Андреич. — Какое у Вас удивительное имя!
— Сама удивляюсь, — рявкнула Рыжая и раздула ноздри.
— Уважаемый, — как из-под земли возникла Инесса и, отвлекая Андреича от Сашки, постучала веером по его плечу. — Простите, забыла Ваше имя, но что поделать — возраст. Так вот, молодой человек, Вы не могли бы перенаправить свой интерес в другую сторону и убрать супругу от детей, пока она своим ликованием не раздавила им всю идиллию.
Бедолага Андреич аж поперхнулся собственным именем, напоминая его Инессе, и без промедления стартанул, куда велено.
— Ох уж эти старые пердуны! — Германовна сокрушённо покачала головой и нежно погладила Эллочкин животик. — Внуки уж на подходе, а всё туда же — к молодому телу.
— Да! — провозгласил Жорик, преданно глядя на Инессу.
— Молчи уж, оратор! Ты вообще хапнул самое лучшее! — она легонько хлопнула грека по лбу веером, а на его непонимающий взгляд кокетливо пояснила: — Это я сейчас о себе говорю. Так, ну ладно, мой искромётный мачо, ты развлеки пока девочек, а мне надо поворковать с Геночкой.
— Всегда к Вашим услугам, несравненная, — тут же включился я, понимая, что неизбежного не избежать.
— Льстец! — фыркнула Инесса, а я огрёб веером по уху и продолжил криво льстить:
— Очень милый розовый
