Если бы не моя малышка - Кейт Голден

Мы растворяемся друг в друге. Его зубы прикусывают мои губы, его руки никак не могут удержать меня достаточно крепко. Он поднимает меня с земли, и я обвиваю его бёдра ногами.

— А теперь, ради всего святого, — выдыхает он мне в губы, — можно я всё-таки занесу тебя внутрь?

Он шагает по мокрой траве, стараясь не поскользнуться в грязных лужах. Конри давно уже в доме, и следы его лап видны на дощатом полу.

— Потом уберу, — говорит Том.

Я вытираю часть дождя с его лица своим мокрым рукавом.

— Можешь меня опустить.

Его пальцы вжимаются мне в ягодицы. — Не думаю.

Он несёт меня по коридору, стены которого увешаны простыми рисунками в рамах — я сразу понимаю, что это его работы. Маленькие птицы на ветке — зимородки. Город, поднимающийся из спокойного моря. Солнце, садящееся над Hollywood Bowl. Тонкие линии пера и мягкие мазки угля.

— Они чудесные, — говорю я. — Кто заставил тебя повесить их?

Он хрипло смеётся. — Мама.

— Обещай, что не снимешь. Они… — он прижимает губы под моим ухом, — такие красивые.

Голос Тома становится хриплым: — Как ты.

Кровать, на которую он меня кладёт, прохладная, и я вздрагиваю дважды — волной за волной, словно прибой. Я много раз представляла себе его спальню, но она лучше, чем в моих фантазиях: открытые деревянные балки на потолке, мягкие молочные стены, толстое тканое покрывало подо мной, кремовые занавески, спадающие с множества окон. На прикроватной тумбочке потрёпанная книга, на диване — его акустическая гитара, оставленная с любовью. Всё спокойно. Интимно. И в углу — как он и говорил — стоит маленький чёрный чемодан с тура, набитый до отказа.

Том сбрасывает обувь. Сквозь промокшие спортивные штаны я вижу весь контур его тела. Он уходит в ванную, и через минуту слышится журчание воды, наполняющей ванну. Когда я снова вздрагиваю, это уже от приятного волнения.

— Это единственный способ по-настоящему согреться, — зовёт он. — Я бы принимал с тобой ванну… — выходит без рубашки, — каждый день, если позволишь.

— Да, пожалуйста. — Я стягиваю ботинок с противным хлюпком. Второй прилип к ноге, и Том помогает мне его снять. — Хотя бы до моего отъезда в Нью-Йорк через неделю.

— Зачем? — его тёплые губы касаются холодной кожи моей лодыжки.

— Я всё-таки иду на прослушивание. — Я снимаю промокшие до нитки носки и свитер. — Оказалось, это действительно стоило моих аплодисментов.

— Охрененно, Клем, — его глаза загораются. — Можно я поеду с тобой?

— Я была бы рада. Ты шутишь?

— Вовсе нет. Когда твой рейс?

— Я пока ничего не бронировала. Надо было сначала понять, как пройдёт спонтанная поездка по Европе.

— Ну и как? — его улыбка — одно озорство.

Дождь стекает по широким оконным стёклам напротив кровати. Я стягиваю джинсы и футболку, будто они меня предали — ближайшую неделю я не собираюсь носить одежду вообще.

— Почти идеально.

— Моя милая Клем, — его рука скользит по моему боку, и я снова вздрагиваю.

Я следую за ним в ванную, выложенную тёмно-зелёной плиткой, как его глаза. Том зажигает две свечи с запахом лаванды и гасит верхний свет, погружая нас в мечтательную, спокойную дымку. Один только пар, поднимающийся от чугунной ванны на ножках, снимает остроту холода, что пробрал меня до костей. Дробь дождя по крыше теперь кажется уютной, создаёт атмосферу покоя и уюта.

Прежде чем я успеваю сделать это сама, Том подходит сзади и расстёгивает мой бюстгальтер, позволяя своим красивым рукам скользнуть по спине и лопаткам. Его пальцы движутся по мне, будто я один из его инструментов. Он запоминает мои изгибы и впадины, спускаясь медленно вниз по позвоночнику. Я теряю способность мыслить, когда его губы находят раковину моего уха. Его пальцы скользят по бёдрам, пока не стаскивают с меня последнюю ткань. Я почти дрожу от желания, но уже знаю, что не стоит этого говорить. Теперь я понимаю, что Том любит не спешить — а у меня нет причин торопиться.

После лёгкого шороха позади я чувствую жар его твёрдого тела, прижимающегося ко мне. Он полностью обнажён и не скрывает своей готовности.

— Боже, — выдыхаю я, чувствуя, как пульсирует внизу живота.

Он ступает в ванну с той же грацией, что и во всём остальном, и погружается с удовлетворённым выдохом, заставляя меня подумать, каково это — когда он внутри. Пар обвивает его мощные мышцы, пока он кивает мне — присоединяйся.

— Ты подписал контракт, — говорю я приглушённо, когда горячая вода успокаивает каждый замёрзший дюйм моего тела.

— Подписал.

— Из-за меня? — Я не решаюсь добавить: потому что тебе было больно. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь почувствовал хоть каплю боли. Особенно той, что могла бы исходить от меня.

— Да, — отвечает он, пар стелется по его челюсти и плечам. От этого мне становится тяжело на сердце, и я оседаю глубже в воду.

Его губы дрожат в удачливой улыбке.

— Но не только потому, что я скучал по тебе так, что мог бы купаться в собственных слезах. Ты меня вдохновила, Клем. — Он берёт мою ногу в ладонь — так же, как тогда, в гостевой комнате Ретта Барбера. — Ты изменила мой ум. И душу тоже. Я словно шёл сквозь жизнь во сне. Хотел, чтобы каждый концерт закончился, едва начавшись. Я уже не верил, что моя работа когда-нибудь снова будет приносить то удовлетворение, которое я чувствовал, когда был молод — до того, как поделился ею с миром.

Я думаю о том, как Том мог разувериться в своей музыке так же, как я когда-то — в любви. И это больно, будто нож под рёбра.

— А потом появилась ты. Самая неромантичная женщина, какую я когда-либо встречал…

— Отлично, — фыркаю я.

— И, как ни странно, самая страстная, когда дело касается этой прекрасной вещи, которую я когда-то любил так же сильно.

— Звучит довольно поэтично, — говорю я.

— Ты даже не представляешь. Я начал писать песни о тебе в ту самую ночь, когда мы встретились. Не мог остановиться. Обычно дорожные песни — о том, как скучаешь по любимой, оставшейся дома. А мои — о том, как я мечтал не сходить с гастролей никогда. Хотел катиться по