Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ) - Арская Арина
Ставит тарелку в микроволновку, запускает её. Гулкий рокот наполняет кухню на несколько секунд.
— Поля без скандала отпускает детей…
И только потом она резко разворачивается ко мне, подпирает бока руками. На её лице — лёгкая, снисходительная усмешка.
— Да не любит она детей, раз так просто их отпускает, — хмыкает она. — И Арсения не любила. Я очень боялась, что у вас будут с ней проблемы, но тётка, видимо, никого в своей жизни не любит. И поэтому от всех так легко отказывается.
Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё распирает от торжества и самодовольства.
Поля совершенно не видит во мне угрозы, но зря.
— Ну, раз она так просто от всего отказывается, — смеюсь я, и моя улыбка становится всё шире, — то я стану женой для Арсения. И мамой для его деток.
Мама тяжело вздыхает, подходит к столу и садится рядом со мной. Она протягивает через стол руку, прижимает свою тёплую, чуть шершавую ладонь к моей щеке. В её глазах — неподдельная печаль.
— Ну, раз своих ты не можешь родить, — тихо говорит она, и в её голосе звучит смирение, — то пусть чужие станут твоими.
Я прижимаюсь щекой к её ладони, чувствуя её тепло и всю материнскую грусть, что в ней заключена. И тогда я наклоняюсь чуть ближе и шепчу. Шепчу тихо, почти зловеще, но с непоколебимой уверенностью в своём праве.
— Я очень постараюсь стать для них роднее матери. Которая так легко и бездумно отпускает их далеко от себя. Это она зря… Но, видимо, мозгов у неё совсем нет. Променяла детей на магазинчик косметики.
Я откидываюсь на спинку стула, и моё лицо снова расплывается в высокомерной улыбке.
— Мать года, — произношу я с лёгким презрением, — я бы моих детей никуда бы не отпустила.
10
Комната Ариши тонет в мягком, золотистом свете закатного солнца. Пылинки танцуют в лучах, ложатся на розовое покрывало, на разбросанные фломастеры и на белую спинку кровати, где сидит моя дочка.
Аришка раскладывает в ряд своих кукол и плюшевых игрушек — медвежонка в синей курточке, зайца с одним пришитым глазом, потрёпанную Барби в блестящем платье. Она озадаченно чешет свою пухлую щёчку и тяжело вздыхает.
— Я же вас всех не могу взять с собой, — её голосок тихий, разочарованный. Она жует губы, прижимает ладошки к лицу и смотрит на игрушечное семейство с настоящей тоской. — Что мне делать?
Я не могу сдержать улыбки — такой горькой и нежной одновременно.
Придвигаюсь к кровати, опускаюсь на колени на мягкий ковёр. Кладу руки на матрас, а потом и сама ложусь щекой на руки.
Сижу так и смотрю на дочу. Стараюсь запомнить каждую её черту, каждую ресничку, каждую светлую волосинку на её виске. Солнце освещает её, как маленького, озадаченного ангелочка.
Одета она в свою любимую розовую пижаму с единорогами, а волосы, ещё влажные после ванны, заплетены в две не очень ровные, но до боли милые косички с маленькими сиреневыми бантиками на кончиках.
— Мам, а ты что думаешь? — Арина переводит на меня свой широко распахнутый наивный взгляд. — Кого мне взять?
Я улыбаюсь, и губы мои подрагивают.
— Я не знаю, солнышко. По кому ты больше всего будешь скучать?
В дверь заглядывает Павлик. Он стоит несколько секунд, молча созерцая картину: разложенные игрушки, печальную сестру, меня у кровати. Потом с подростковым высокомерием фыркает.
— Ты уже взрослая для игрушек, Арина. Тащить этот хлам через тысячи километров.
Он делает вид, что разворачивается и уходит, но я-то знаю.
Знаю каждую его уловку. Он не просто так заглянул. Он хотел обозначить своё присутствие, и сейчас всем своим видом, всей своей показной небрежностью ждёт, чтобы его остановили. Потребовали, чтобы он остался здесь, с нами.
— Павлик, не уходи, — говорю я тихо, и голос мой звучит хрипло. — Пойди, посиди с нами.
Он закатывает глаза, издаёт громкий, театральный вздох, но всё же заходит в комнату. Шаркая ногами в толстых разноцветных носках, он подходит к кровати и под возмущённый вздох сестры плюхается на матрас.
Он скидывает ногой плюшевого зайца мне на колени, хватает медведя в синей курточке, вертит в своих уже таких больших, но всё ещё по-детски неуклюжих руках.
— Давай через считалочку выберешь, кого возьмёшь с собой, — предлагает он Арине, которая сердито оглядывается на него. — Эники, беники, ели вареники…
— Отстань, — фыркает Арина, поддаётся к нему, отнимает своего медведя и возвращает его в аккуратный, безупречный ряд.
Я отдаю ей зайца.
Несколько секунд она молчит, сосредоточенно думая, а потом снова смотрит на меня. И я вижу в её глазах уже не детскую озадаченность. Вижу тёмную, взрослую тоску. И вину.
Сердце моё сжимается.
— Милая, что случилось? — шепчу я.
Арина шмыгает, сглатывает. Я вижу, как у неё дрожит подбородок, и понимаю — она может заплакать в любой момент. Протягиваю к дочери руку, касаюсь её маленького плечика сквозь мягкую ткань пижамы.
— Ну что ты… Хочешь, я поговорю с папой, чтобы он взял дополнительный чемодан для твоих игрушек? Для всех. Меня он послушает.
Арина снова шмыгает и тяжело вздыхает, её плечики опускаются.
— Это не из-за игрушек.
— А из-за чего? — спрашиваю я, хотя внутри уже всё обрывается, предчувствуя удар.
— Из-за бабушки, — мрачно, глядя в потолок, произносит Павлик. Он закидывает руки за голову и делает вид, что ему скучно, но я вижу, как напряжена его шея. — Она нас в субботу предателями назвала.
Арина наконец не выдерживает. По её щеке скатывается первая круглая, блестящая слеза. Она смотрит на меня, и в её взгляде — такая мука, такое недоумение, что мне хочется закричать.
— Мам, а мы… мы правда предатели? — выдыхает она. — Мы тебя бросаем?
11
Слова Павлика оставляют в моих ушах звон.
«Она нас в субботу предателями назвала».
И сначала — тишина. Абсолютная, оглушающая. Я слышу, как в ушах шумит кровь.
Затем из самой глубины, из того темного уголка души, где копилось годами, поднимается волна. Сначала это просто жар за грудиной, потом — стремительный, огненный потоп, который смывает все: усталость, боль, и мое материнское спокойствие.
Гнев. Чистый, беспощадный, опьяняющий гнев.
Я резко вскакиваю на ноги. Движение такое порывистое, что голова кружится на секунду. Пылинки в закатных лучах взметаются вихрем.
— Мам? — тихо, испуганно говорит Арина.
Я стою, сжав кулаки, дышу прерывисто, как загнанный зверь. Смотрю на моих детей. На Павлика — его поза еще показно-небрежная, но взгляд пристальный, настороженный.
На Арину — ее большие глаза полны страха, губы подрагивают.
И в этих глазах, в этом ожидании взрыва, я вижу саму себя. Маленькую девочку, которая жмется у двери после ухода отца и ждет, когда мама начнет кричать, обвинять, называть предательницей за то, что та захотела провести выходные с папой.
Я помню это ощущение в груди — смесь ужаса, вины и полного непонимания, за что же тебя так ненавидят за простую детскую любовь.
Я прижимаю ледяные, дрожащие ладони к горящим щекам, закрываю глаза. Перед веками пляшут красные круги. Я
делаю глубокий, медленный вдох. Выдыхаю. Еще раз. Воздух выходит со свистом.
Я не позволю. Я не позволю ей сломать их детство, как когда-то сломала мое.
Я не позволю им чувствовать себя виноватыми за то, что они любят своего отца.
Я не моя мать. Я не стану винить моих детей за любовь к папе.
— Мам? — снова шепчет Арина, и в ее голосе — мольба.
Я медленно, очень медленно опускаюсь обратно на мягкий ковер. Ворс приятно колется сквозь тонкую ткань джинс. Я смотрю на дочь, потом перевожу взгляд на сына. Углы моих губ с невероятным усилием ползут вверх в слабую, но искреннюю улыбку.
Выдыхаю. И говорю тихо, но так четко, чтобы каждое слово отпечаталось в их сердцах:
