Стань моей - Лора Павлов

— Джейс. Я хочу тебя, — прошептала она.

— И я тебя хочу, Солнышко, — ответил я и накрыл ее рот своим.

— Папа, — окликнула Хэдли из спальни, и я дернулся. Резко сел на кровати, осознав, что это был грязный сон с дочерью Кэпа.

Солнышко?

Я никогда так ее не называл, но, черт возьми, подходит.

Она и есть самое настоящее солнце.

Я поправил белье, пошел в ванную, вымыл руки, плеснул в лицо водой и перешел через коридор в комнату моей малышки. С тех пор как у нее «прорезался» голос, она иногда произносила слова. Слов мало, и, увы, пока что это были «папа», «где мой пенис» и «люб тя». Но и за это я держался.

Да, на «отца года» я не тянул, так что зачту это как победу.

— Что такое, Сладкий Горошек? — спросил я, отодвигая с ее лица прядку. Щечки, как всегда после сна, были розовыми, темно-карие глаза пару раз моргнули.

— Люб тя, — прошептала она.

У меня просто разорвало грудь. До этих двух ангелов я не был особо сентиментальным, но они вцепились в мое сердце с первого вдоха.

— И я тебя люблю.

Я подхватил ее на руки и понес в ванную.

— Пойдем на горшок и почистим зубы. А то у кое-кого дыхание, как у дракона.

Она хихикнула, уселась на свой горшок и сосредоточенно попыталась пописать.

— Доброе утро, — в дверях показалась Пейсли, я поставил ее щетку рядом с щеткой Хэдли.

— Утро. Как спала, Ромашка?

— Отлично, папа. — Она подошла к раковине, потянулась за щеткой и, глядя в зеркало, задержала взгляд на мне. — Мы сегодня можем сходить к Эшлан? Я скучаю.

Мы не видели ее уже три дня. Мы с девочками гоняли под обрызгивателем во дворе, а вчера я пару часов провел на доме на Элм-стрит с Нико. Мама посидела с Пейсли и Хэдли, а мы с Нико положили пол в гостиной и на кухне.

Эшлан, по сути, пропала — что справедливо: у нее были выходные. Но, учитывая, что в последний раз мы виделись, когда она застукала меня голым, надеялся, что следующая встреча не будет неловкой.

Вдруг я ее травмировал этим цирком. Она так на меня смотрела — будто никогда раньше не видела мужской член, — может, я и правда оставил шрам на всю жизнь.

Уволится из-за этого?

Черт, надо было закрыться быстрее. Но я был слишком зачарован тем, как она на меня смотрела — губы приоткрыты, глаза полуприкрыты, и не спешил обматываться полотенцем.

— Сегодня у нее выходной. Папа завтра выходит на смену, вот тогда вы ее и увидите, — сказал я Пейсли взглядом поторапливаться, и она взяла щетку. — А сегодня мы поедем к бабушке с дедушкой, а потом я свожу вас на ярмарку. Как идея?

Хэдли вскочила и захлопала, Пейсли победно взмахнула кулачком, продолжая чистить. Я усадил младшую на край раковины, попросил открыть рот и почистил ей зубы — она весь процесс хихикала.

— У Эшлан получается лучше, — сообщила Пейсли, сплюнув и прополоскав рот. — Она считает и запрещает Хэдли смеяться, пока не досчитает до ста.

Я закатил глаза. Дочка никогда не упускала момента поставить меня на место.

— Да ну?

— Ага, — Пейсли расчесала свои волны, протянула щетку мне. Я пригладил волосы Хэдли — от статики они встали дыбом, и мы все трое расхохотались. Она исполнила маленький танец, а я прошел в ее комнату и распахнул шкаф. Карла раньше воевала с девочками из-за одежды, а я предпочитаю давать выбор. У детей и так мало возможностей решать хоть что-то. Минимум, что я могу — позволить им самим выбирать, во что одеться.

Хэдли ткнула пальцем в костюм пчелки с прошлого Хэллоуина.

— Это костюм на Хэллоуин, крошка. И, наверное, уже мал, — я снял его, чтобы показать.

Она прижала костюм к груди и закружилась.

Похоже, сегодня мы были пчелкой.

Я помог ей влезть в явно тесный наряд, животик выпирал между двумя частями, прикрепил крылышки. Пейсли появилась в шортах, майке и вьетнамках — определенно менее эпатажная из моих двух.

— И во что это она нарядилась? — расхохоталась она.

— Бз-з-з, — сказала Хэдли, пританцовывая. Засчитаю это за еще одно слово.

— Ей немного мал, — заметила Пейсли и улыбнулась сестре. Я обожал, как они любят друг друга.

— Эй. Выбирай битвы, Ромашка. Пусть победит в этой. Иногда людям нужна маленькая победа, — я подхватил Хэдли и понес вниз, усадил в кресло. Пейсли устроилась рядом, а я насыпал им по миске хлопьев.

— Что значит «выбирать битвы», папа?

— Это значит, надо знать, за что стоит бороться. За важное — стоишь до конца. А то, что несущественно, отпускаешь. И иногда надо дать кому-то выиграть.

— Это как с нашей мамой? Ты устал бороться? — спросила Пейсли, зачерпывая ложку колечек.

Я не торопясь разложил по тарелочкам ломтики банана, сел с кружкой кофе.

— Наверное. Но нельзя драться за то, во что не веришь. А мама болела и не заботилась о себе, так что так было лучше.

Мы говорили об этом не раз и, думаю, будем возвращаться еще долго.

— Поэтому она не звонит нам и не говорит, где она?

— Вполне возможно. Но запомни главное: вы любимы. Мама может быть больна, но она вас любит. И я вас люблю. И бабушка с дедушкой, дядя Хейден, дядя Трэвис — все любят, — мои родители и братья души не чаяли в девочках: дети были только у меня.

— И Эшлан нас любит очень сильно, — заулыбалась Пейсли.

— Люб, — сказала Хэдли, и по подбородку потекло молоко. Я рассмеялся.

Черт, они держали меня в кулаке.

— Точно. Вас любят многие. Вы это знаете, да?

Пейсли встала и обвила меня руками за шею:

— Знаем, пап.

— Эй, а куда делся «папочка»? — поддел я, усаживая ее к себе на колени.

— Билли Гребер говорит, что «папочкой» малыши зовут своих отцов.

Эта мелкий засранец уже начинал меня бесить. Он ставил меня в угол каждый раз, когда я ругался вслух, рассуждал о своём члене, а теперь ещё и сказал моей дочери не называть меня папочкой?

Да чтоб его.

— Билли Гребер — мелкий му... паршивец. Лучше продолжай называть меня папочкой, Конфетка, иначе мне придётся с ним поговорить.

Она рассмеялась, унося свою миску к раковине.

— Думаю, наша воспитательница, миссис Харди, тоже считала, что он паршивец.

Хэдли зажала нос и скорчила гримасу, потому что мы сказали «паршивец». Хоть она и не разговаривала много, я был уверен