Если бы не моя малышка - Кейт Голден
И когда мне кажется, что я наконец поняла свои чувства к Тому, графство Керри снимает ещё один слой с его души. Эти чащи, зеркальные болота, розовая наперстянка, жёлтый утёсник — Том всю жизнь пытается поймать в своих песнях совершенную несовершенность этой древней земли. Просто дыша этим воздухом, я вдруг начинаю понимать его глубже, чем прежде. И тону в своей любви к нему, будто шагнув прямо в трясину.
Такси останавливается, и у меня дрожат руки. Но это не мешает мне выудить из сумки дезодорант, сбрызнуть духами и прополоскать рот остатками дорожного ополаскивателя. Водитель выходит, его ботинки шуршат по гравию возле моей двери, и я стараюсь не забрызгать его, сплёвывая осторожно на землю.
Встать и взять чемодан оказывается непросто — перед глазами плывут пятна. Запоздалая мысль: я не ела уже четырнадцать часов.
— Удачи вам со всеми этими решениями, — говорит таксист, садясь обратно в машину.
И, словно по сигналу, тяжёлые облака заслоняют солнце, окуная склоны в тень. Он уезжает, прежде чем я успеваю попросить забрать меня с собой.
Дом Тома — это отреставрированный замок восемнадцатого века, который он купил для родителей после успеха If Not for My Baby. Сердце сжимается, когда я вспоминаю, как он рассказывал об этом ночью, когда мы лежали в его постели между Сент-Луисом и Канзас-Сити. Лицо в мягком свете экрана:
— Я даже кухню им переделал — две духовки, новая плита, паркет. А они сказали, что дом, где я вырос, полон воспоминаний, и они слишком стары, чтобы создавать новые. У меня сердце чуть не разорвалось.
Родители остались в своей двухкомнатной квартире, а дом Том оставил себе.
И это поместье — вовсе не уютный коттедж под соломенной крышей. Каменная ограда и высокие живые изгороди окружают обширные владения, сходясь в центре у кованых ворот. Из земли, оплетённой листьями, торчит панель с кнопкой. Доверившись удачным чёрным джинсам, я нажимаю красную кнопку, не успев передумать.
Пока динамик жужжит, я думаю, почему вообще не позвонила заранее. Это ведь чистой воды поведение сталкера. Но я знаю, почему: я не вынесла бы, если бы Том сказал не приезжать. А теперь ставлю всё на то, что, глядя мне в глаза, он не сможет выгнать. Сталкер и манипулятор — отличная партия, что уж.
— Алло?
Даже его искажённый интеркомом голос глубокий, раскатистый. Горло пересохло, я с трудом глотаю.
— Привет. Это, наверное, безумие, но это Клемен…
Ворота скрипят и открываются, прежде чем я успеваю договорить.
Я качу чемодан по гравию, но вскоре сдаюсь и просто несу его в руках. Дом Тома раскрывается постепенно, по мере того как извивается дорожка. Заросшие живые изгороди и буковые деревья уступают место спокойному, величественному особняку цвета персиков и сливок. Он будто вырастает из земли сам собой, словно всегда здесь стоял.
Из каминной трубы поднимаются мягкие клубы дыма в серое вечернее небо. Черепичная крыша, широкие эркеры — вечные, как и эта сельская зелень, спускающаяся во все стороны. Кусты вереска, ползучие лианы, пчёлы, кружащие над фиолетовыми колокольчиками, лепестки нежно-жёлтые и белые, качающиеся на ветру. Сказка. Захватывает дух. И это до последней черты — он.
Тонкая вуаль дождя начинает оседать на кожу, и я поднимаюсь на каменное крыльцо как раз в тот миг, когда Том открывает дверь.
Он выдыхает с шумом, увидев меня.
И я знаю — ни один мужчина никогда не сможет быть настолько красив. Даже сейчас, когда его роскошные волосы убраны назад, а простые спортивные штаны с эмблемой Тринити спадают с бёдер, он словно явился из земли богов и чудовищ. Каждая его черта — потусторонняя, завораживающая, захватывающая мою душу целиком. Не верится, сколько дней я потратила впустую, не будучи рядом с ним.
— Привет. — Моя тревога умчалась прочь в лес, утащив с собой неуверенность. Он мог бы сейчас сказать, чтобы я уходила, — и даже тогда всё это путешествие стоило бы того, только чтобы увидеть его снова. Я всё ещё впитываю его взглядом, когда понимаю: ту близость, о которой я мечтаю с Томом Холлораном, невозможно построить за стенами, которые я возвела вокруг своего сердца.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он без грубости.
— Группа купила мне билет.
Он уже не тот Том, которого я знала во время тура. Замкнутый. Раненый.
— Это мило с их стороны.
Осень вступает в свои права, и холодный ветер пробирается сквозь мой свитер. Мягкий дождь барабанит по крыше над нами. Всё будто движется в замедленном кадре.
— Мне так жаль, — говорю я, царапая пальцами бирку на ручке чемодана. — За Лос-Анджелес. — Голос дрожит. — Ты всё это время был прав. Я просто боялась. И я хочу… я бы хотела…
Раздаётся женский смех из дома. Мой фокус смещается от его притяжения, и я различаю негромкую музыку, запах чеснока, доносящийся из кухни.
— О боже, — шепчу я, словно побитое животное, пятясь прочь. — Мне нужно было позвонить. Ты занят. Конечно, ты занят…
Его рот кривится с досадой.
— Клем…
— Это так неловко, — бормочу я, таща чемодан по ступенькам веранды. Он падает неловко, выворачивая мне запястье.
— Клементина.
Я пытаюсь протянуть упрямый чемодан по гравию, но колёса повернуты не в ту сторону, камешки застревают…
— У меня друзья в гостях, Клем, — говорит он. — Тот друг, у которого родился ребёнок, и его жена.
Мне нужно время, чтобы расслышать его сквозь звон в ушах. Когда смысл доходит, я обессиленно опираюсь на чемодан.
— То есть ты не…
Я и представить не могла, что когда-нибудь окажусь настолько потеряна в мужчине, что одна мысль о нём с другой женщиной вызовет во мне такую бурю. Он смотрит, как я тщетно ищу слова, и, пожалев меня, сам их находит: — Конечно, нет.
Он сходит с веранды, подходит и ставит мой чемодан прямо. А потом его руки — те самые великолепные руки, которыми я когда-то восхищалась, — обнимают мои плечи и притягивают к себе. Я вдыхаю тепло. Влажное дерево после дождя. Чистая кожа и щекочущий запах специй, с которыми он готовил. Мои пальцы вцепляются в его выцветшую футболку. Я скучала по нему так, что перехватывает
