Очень дорого сердцу (СИ) - Лия Болотова

— Спасибо тебе.

Я потянулась к нему, поцеловала, и он, впервые за утро, обнял меня. Выдохнув от облегчения, прижалась щекой к его обнажённой груди. Хотелось одного: слышать это неровно бьющееся сердце рядом с собой, знать, что оно бьётся в ответ на моё, такое же беспокойное. А всё остальное… пусть его просто не будет…

— А как Клим? — спросила я больше из желания нарушить молчание, чем из любопытства.

— Ну, тебе с ним точно тягаться не стоит.

— Я и не пыталась. Как-то само… — замолчала, чтобы через несколько секунд спохватиться: — А почему ты не на работе? Сегодня ведь понедельник…

— Взял отгул…

— Круто быть начальником.

Мы словно ходили кругами, по спирали закручиваясь к точке невозврата. Знали, о чём именно нужно, даже необходимо, поговорить, но всё не могли решиться. Я верила в то, что всё, что вчера было сказано Галиной Германовной в части чувств и желаний Демида, полная чушь, не могла и на микрон допустить, что это не так. Иначе сразу терялась вера в светлое и чистое, что между нами было.

Преувеличенная важность бытовых дел помогла задвинуть разговор «на потом», давая нам возможность собраться с силами и мыслями. Мы пошли покупать кастрюли-поварёшки, продукты, по возвращению я затеяла готовить суп, потому что он реально был необходим моему желудку. Говорили о каких-то мелочах, смеялись шуткам, пообедали, а потом устроились в кровати для послеобеденного отдыха.

Демид не выдержал первым:

— Аль, я до сих пор не могу мысли в кучу собрать… — Серьёзность его тона заставила меня усесться в кровати выше. — Клим говорил мне, предупреждал… Чёрт, я не думал, что она сможет вот так, всерьёз…

— Дём, для меня главное — что ты не думаешь так же, как Галина Германовна…

— Аленький, нет! Не знаю, что она тебе наговорила, но мне жаль, что тебе пришлось это выслушать. — Он придвинулся ко мне, посмотрел прямо в глаза. — Я сто раз тебе говорил, и могу повторить это снова — я хочу быть только с тобой или ни с кем.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Мне нужно время, чтобы разобраться с этим… Поэтому подожди, ладно? — дождавшись моего кивка, добавил: — Поцелуй меня.

Я была рада, что он не просил прощения за свою мать, не искал причины её поведения. Демид говорил за себя, за свои действия, и это было для меня, и для него, правильным.

И я ждала, как и обещала, но это было чертовски тяжело. Каждый новый день доказывал старую прописную истину «Ожидание смерти — хуже самой смерти». Тяжело было не только из-за того, что я видела, как меняется Демид, как он всё меньше улыбается и всё чаще ищет оправданий для не встреч, словно наши отношения стали его тяготить. Он молчал, силился не отчаиваться и не сдаваться, но у него это плохо получалось.

— Я что-нибудь придумаю, Аленький. Я обязан…

— Не говори так! — противилась я. — Самое худшее, что может быть для меня, — это стать твоей обязанностью.

Я всё больше проводила времени на Победе, постепенно переволакивая туда свои любимые вещи и обзаводясь всякими полезными мелочами, как, например, торшер и кресло, которые помогали мне коротать одинокие вечера за чтением. Моему переселению способствовали и выжидательные взгляды деда и ба, жаждущие подробностей моей встречи с мамой Демида и рассказа о наших с Азаровым планах на будущее. Я отмалчивалась, в крайнем случае кивала, мол, всё хорошо. Но знала, что в скором времени их прорвёт и они вытянут из меня всю правду. Первый раз с момента увольнения пожалела об этом. Работа сейчас помогла бы мне отвлечься. Но её не было, зато противными червяками в голове копошились нехорошие мысли и всё чаще всплывали слова Клима, что лучше быть в глазах девушки мудаком, чем жалким ничтожеством. Мысли тяготили меня, терзали, довели до того, что сама поверила в то, что своим безропотным ожиданием и верой стала для своего мужчины постоянным напоминанием его проигрыша, несостоятельности, доказательством того, что он не может сдержать своего слова. Демид не умел подводить или проигрывать. Ему с детства вдалбливали, что это не для него, что нет другого результата, только вершина пьедестала. Но сейчас он не мог справиться, потому что это была борьба с собственной матерью. А ещё я понимала, что стала для Демида Ахиллесовой пятой. Сама ведь боялась, что любовь сделает меня уязвимой, но получилось, что сделала уязвимым своего любимого.

Решение пришло неожиданно, когда я в очередной раз проверяла молчащий весь день телефон с мыслью «А вдруг?». Спустя много лет в одной книге я нашла слова, которые полностью отражали чувства двадцатиоднолетней Али Стрельцовой в тот душный вечер в конце июля: «Это только кажется, что у человека есть свобода выбора. Потому что, как только он сделает этот выбор, все остальные пути будут для него отрезаны. Часто двери выхода — единственные, которые предлагаются тебе, и ты делаешь шаг, как будто в пропасть. И ты стараешься не оглядываться»[1]. Но тогда я, с силой сжав в руке висящий на запястье красный цветок, захлопнула за своей спиной двери квартиры на Победе, наивно полагая, что мой выбор правильный, и он не станет шагом в пропасть.

[1] От автора — За цитату спасибо Silverstone10 и его «Осколкам памяти»

Сон третий. Глава 1

Четыре года спустя.

В Питере не бывает жаркого, знойного лета,