Соно Вероника. Пьячере! - Верона Виера
– Кто? – Ромка усмехается, прислушиваясь и пытаясь разобрать слово.
– Эксбисибист! – пытаюсь повторить по слогам, но выходит также.
– Эксбиционист? – теперь он, не стесняясь, громко смеется.
– Что ты смеёшься? – подумаешь неправильно назвала. – Я только недавно научилась говорить член, но видеть его ещё раз – увольте!
Я протягиваю Ромке наполовину пустую бутылку и, шатаясь, снимаю босоножки.
– И не смей мне предлагать мороженое, а то меня стошнит!
– Окей! – Ромка делает вид, что понимает, о чем я, а сам еле сдерживает улыбку.
– Ром, тебе не кажется, что какая-то хрень происходит?
Тяжело вздохнув, взглядом ищу её самую и натыкаюсь на новый диван. Удивленно вскидываю бровь и перевожу взгляд на Ромку, а он кивает.
– А где твой крокодил?
– Выкинул.
– Да ты что?
Не дожидаясь приглашения потрогать, я подхожу и глажу обновку. Мягонький.
– Вот это я понимаю! Диван для любви! Мягкий, уютный, а не тот...
Я сажусь на него и указываю на бутылку вина в Ромкиных руках. Он усмехается, лениво достаёт бокал, наливает и, сняв пиджак с надорванными рукавами, подходит ко мне.
Ромка протягивает бокал, а я смотрю на его слегка загорелый торс, выглядывающий из-под рубашки.
– Всех победил? – касаясь краёв на месте оторванных пуговиц, спрашиваю и поднимаю взгляд.
– Тех, кого нужно.
Рома садится рядом, а я делаю глоток вина, которое уже не лезет. Язык от него вязкий и сухой:
– Знаешь, что самое страшное во всём этом? – грустно улыбаюсь и размякшим взглядом смотрю ему в глаза.
– Что?
– Никита – единственный, кто меня любит, и кто готов говорить об этом открыто, – я обречённо вздыхаю. – Хоть и такой уродской любовью!
Ищу в нем поддержку и хочу снова отпить, но Ромка забирает бокал.
– Мне кажется тебе достаточно, Верон!
Он ставит его на пол, а я несмело улыбаюсь такой неуклюжей заботе.
– Я сейчас какую-то алалу буду нести, но ты пообещай, что завтра сделаешь вид, что ты ничего не помнишь? – поднимаю правую ладонь. – Клянись!
Ромка смеётся, поглядывая на мою ладонь.
– Это слишком серьёзно, Ром! Клянись!
Настаиваю, а он одобрительно моргает и поднимает свою.
Но вместо алалы, я встаю к нему спиной.
– Расстегни молнию, пожалуйста, – собрав волосы, перекидываю на плечо. – Можно я пойду помоюсь? Не могу... хочу смыть этот день к чертовой матери. Матери....
Ромка встает, касается пальцами замка и неторопливо ведет бегунок вниз. Кожей чувствую его дыхание, как пальцы касаются кожи и, ощутив свободу, стягиваю бретельки с плеч. Платье остаётся на полу, а я, пытаясь держать равновесие, на цыпочках крадусь до ванной.
– Дашь свою футболку? – не оборачиваясь, прошу и захожу внутрь.
– А что за алала-то? – слышу Ромкин неуверенный смешок в спину.
На полке из арсенала гелей, я выбираю аромат карамели с апельсином, и, включив воду погорячее, снимаю трусики и встаю под водопад. Закрыв глаза, задерживаю дыхание. Капли бьют в лицо. Еще немного и снимаю лейку, сажусь на дно ванны, поджав ноги.
Слезы, смешиваясь с каплями воды, сами льются, греют мое тело, область сердца. А я, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом, пою в лейку, словно в микрофон:
– Энд аи-яй вил олвейс лов ю. Ууу. Вил олвейс лав ю, – завываю.
Уитни из меня явно не очень, потому что на мои тоскливые вопли приходит Ромка. Понимаю это, когда чувствую его взгляд. Открываю глаза. Он сидит на полу, облокотившись о ванну, и смотрит, сочувствуя, наверное, своим ушам.
Я поджимаю ноги к груди и в шутку направляю лейку в его сторону. Ромка не успевает отпрыгнуть, поэтому, округлив от удивления глаза, он вытирает ладонью мокрое лицо, убирает волосы.
– Я вообще-то голая. Вообще!
– Что за жалостная песня, Верон? – он застенчиво смеётся и поднимается с пола, собирается уходить. – Футболка на тумбе, и чистое полотенце.
– А ты знаешь, что Рома – это Рим по-итальянски?
Останавливаю его у выхода. Ромка оборачивается и слушает с интересом, стараясь смотреть только в глаза, но взгляд его то и дело опускается ниже.
Пофиг!
– А Верона… тоже город такой. На севере.
Он кивает, понимает, о чем я.
– А ты на юге. Может поэтому меня тянет к тебе. Потом что люблю быть там, где тепло, – вздыхаю и глаза предательски слезятся. – А знаешь какое расстояние от тебя до меня?
– Пару шагов? – он осторожно улыбается.
– Нет! От Рима до Вероны?
Рома вскидывает в вопросе брови, ожидает ответ.
– Пятьсот два километра! Представляешь? Именно столько сейчас между нами, хотя ты стоишь так близко, – пронзаю его влажным взглядом, улыбаясь сквозь слезы. – Ты такой красивый, но такой дурак! Вообще не видишь, что я тебя люблю! Давно и сильно!
Ромка опускает взгляд и порционно выдыхает, будто он давно ждал этих слов от меня, и вдруг случилось чудо.
– Давай, вылезай! – он берёт с тумбы полотенце и снова подходит, протягивает. – Я не смотрю, можешь не стесняться.
Он встаёт спиной, а сам подглядывает в зеркало, я же вижу.
Ну и ладно! Обернувшись полотенцем, я касаюсь его спины, обнимаю шею мокрыми руками.
– Будешь проверять, шлюха я или нет? А если ты ошибся?
Он размыкает мои руки и поворачивается, смотрит внимательно в глаза и, как гусеницу, берёт в охапку. Вынув из ванны, он, как ребенка, несёт меня в комнату, опускает на разложенный диван.
Что-то меня окончательно разморило от его заботы:
– Ти вóльо мóльто бéне, Рома! (Я тебя очень люблю, Рома!) – шепчу, закрывая глаза.
– Ти вóльо мóльто бéне, Верона! – он улыбается, вижу сквозь ресницы.
***
Поворачиваюсь на бок, но вместо предполагаемой подушки под рукой... Открываю глаза. Ромка?
Я прикрыта, а он спит на боку. Ну, хоть не голый, а вот я… А что я? Приподнимаю покрывало, чтобы проверить свои подозрения, потому что ощущение, что я совсем голая.
Голая! Так и есть!
– Санта Клеопатра! – выдыхаю дрожащим голосом. – Соно путана, пьячере! (Я - шлюха, приятно познакомиться!)
Сколько раз говорила, что алкоголь к добру не приводит!
Поворачиваюсь на спину и выдыхаю гнев на себя в потолок,
