Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова
— То, что мы оба до сих пор живы, вообще ничем кроме везения, не объяснить, — ворчу я.
— Я вообще страшно везучий, — смеется Костя и пальцами массирует мне голову, с которой еще не смыт шампунь.
От нежных и приятных до мурашек движений мягкая пена стекает по шее и плечам. Я постепенно расслабляюсь и осоловело откидываюсь спиной на грудь Семенова. Выгонять его из ванной больше не хочется, и когда его ладони, вслед за пеной, перемещаются ниже и ласкают плечи и грудь, не протестую. Сама тянусь навстречу его движениям и мне нравится, как одновременно тяжелеет дыхание у нас обоих. В груди требовательно ноет. Тело вспоминает его прикосновения, привыкает снова. Закрываю глаза и подставляю голову под струю воды, чтобы позволить Семенову смыть шампунь.
— У тебя не было этой родинки. — Он осторожно обводит пальцами место на шее, которое еще месяц назад было клочком чистой кожи.
— Я знаю. Это Ринкина. — Тру пальцами глаза, не зная, щиплет их от пены или от слез. Никогда не сказала бы ему этого раньше, но сейчас настолько открыта и уязвима, что тихо произношу: — Я должна тебе кое в чём признаться, Семенов. Знаешь, что Ри сказала, прежде, чем уйти насовсем? Что ты обычный. Среднестатистический. И что нет в тебе ничего особенного…
Костя не воспринимает слова всерьез и явно не понимает, к чему я клоню. Может даже ждет очередных обвинений:
— Спасибо пожалуйста, Мальвина. Твои признания ещё хуже благодарностей, ты знала?
Его грудь под моей спиной ходит ходуном от смеха, но я не сдаюсь в своем желании донести до него смысл:
— Подожди. Это не всё. Она сказала, что один обычный человек может быть особенным для другого. — Ловлю его ладонь и сжимаю пальцы. Голос дрожит, когда я добавляю: — Ты — особенный для меня.
Семенов больше не смеется, отвечает тихо и веско:
— Ты тоже особенная для меня, Мальвина.
Огоньки свечей потрескивают от влажности, свет от них — дрожащий и мягкий. Хочется раствориться в этом ощущении. Совсем недавно казалось, что мой эмоциональный предел заполнен, но в нем внезапно находится место для желания, нежности и блаженства. Я поворачиваюсь к Семенову и устраиваюсь на его бедрах. Приближаюсь губами к его приоткрытым губам. Закрываю глаза. Выдыхаю:
— Только представь себе, что мы оба могли погибнуть, и того, что происходит сейчас не случилось бы.
Не жду ответа. Целую его глубоко и жадно, сминая оставшиеся между нами преграды. Скольжу по его бедрам, кожей ощущая, что наши желания сейчас совпадают. Я всё-таки сделала первый шаг, но Костя быстро перехватывает инициативу. Делая поцелуй еще более напористым, он проникает языком в мой рот, забивает все рецепторы своим вкусом.
Семенов отрывается от меня всего на секунду с коротким полушепотом-полустоном:
— Я не позволил бы этому случиться.
Его ладони с силой сжимают ягодицы, приподнимая меня и через мгновение я уже выгибаюсь и жадно хватаю ртом воздух, ощущая невероятно острое вторжение, где-то на грани боли и удовольствия. Резко открываю глаза, встречаясь с затуманенным взглядом голубых глаз. Плавлюсь от будоражащих и ярких эмоций. Приятная расслабленность исчезла, а нервные окончания устремились вниз, где он пульсирует во мне, твердый и обжигающе-горячий.
— Не отталкивай меня больше… — умоляю я шепотом, ощущая, что от переизбытка чувств готова расплакаться. — Не отталкивай, пожалуйста.
Костя крепко обхватывает ладонями мою талию — сам задает темп движений медленный, длинный, размеренный.
— Не буду… не смогу, — выдыхает он в мои губы, ласково проводит по ним языком, и снова целует.
Я бессильно хватаюсь за его плечи, и лишь когда левое непроизвольно дергается, а пальцы нащупывают размокший бинт, вспоминаю о Костиной ране. Уже через секунду мы оба забываем о ней снова, теряясь в ритме движений, который становится все быстрее и жестче. Я подстраиваюсь, поддаюсь, ловлю его. Все тело так мучительно и сладко напряжено, что сводит мышцы. Наши запахи смешались с ароматами лаванды и расплавленного воска, а в голове шумит, словно внутри плещутся морские волны.
Удовольствие тоже накатывает постепенно, волнами. Я теряю контроль, но Костя держит меня крепко и тяжело дышит. Воздуха недостаточно, и он слишком горячий. Лавандовая вода смешивается с потом, блестит на коже — у поцелуев снова соленый вкус. Костя хрипловато шепчет что-то жесткое, но я вообще перестаю соображать, отдавшись ритму его размашистых, ритмичных и сильных движений.
Воздух превратился в раскаленный свинец. В ванной настоящий шторм и вода переливается через край, заливая пол. Я кричу, выгибаюсь, ощущая, как дрожит позвоночник. Бессильно закидываю назад подбородок, закрываю глаза и полностью теряю себя. Тихомиров был неправ. Я чувствую себя по-настоящему живой — сейчас.
Все тело дрожит, сокращаются и пульсируют мышцы, а под закрытыми веками беспорядочно мелькают цветные огоньки. Я взрываюсь, рассыпаюсь на атомы, чтобы через мгновение собраться снова. Видеть концентрацию удовольствия в Костиной взгляде, когда он с коротким стоном догоняет меня парой резких движений.
Пока мир возвращается на круги своя, я ложусь на его часто вздымающуюся грудь. Воды в ванной почти не осталось. Бинт, которым я так старательно перевязывала Костину рану, размок и съехал — нужно будет перевязать заново, но чуть позже. Сейчас мышцы сладко ноют, и я расслабленно вожу кончиками пальцев по гладкой коже на его груди. Веду наощупь невидимые дорожки к шее и губам.
— Знаешь, лаванда очень даже ничего. Еще пара таких ванн, и я даже начну ее любить, — Произносит Костя, медленно, тягуче, целуя меня в висок.
Это всё Ри приготовила для меня. Дизайн. Лаванду. Косметику. Теперь я ощущаю ее необъяснимо-причастной к этому моменту. Сестры нет со мной уже год, но она всё равно рядом. Внезапно из тумана забвения появляется еще один маленький кусочек того забытого разговора, и я бормочу, не заботясь о том, поймет ли меня Семенов:
— Ри говорила, что мы должны сами создавать свое счастье и была права. Но она умудрялась создавать его и для меня. До сих пор. Мне так жаль, что я не могу сказать, как сильно за это ей благодарна… И как благодарна ей за тебя.
Костя какое-то время молчит, наверняка думая о чем-то своем. Его сердце, замедляя темп, бьется совсем близко от моего. У Семенова ведь достаточно своих собственных травм, чтобы еще и разбираться в моих. Но он понимает, а его ладонь ласково скользит по моей спине к пояснице.
— Мне до сих пор
