Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Не зная, смогу ли еще когда-либо заговорить, стою и озадачиваю разваливающийся организм тем, чтобы выцепить в фокус Фиалку. Рассмотреть ее. Увидеть то, что чувствую.
— Помнишь ту фотографию, которую сегодня нашли? — шелестит она. — Жену твоего предка звали Альфия. Это, как мне кажется, татарское имя. А татары в своем преимуществе исповедуют ислам. Должно быть, эта мечеть была сделана для Альфии.
До того, как лишиться ясного зрения, успел увидеть арабские надписи и орнамент на выкрашенных в светлое стенах, застеленную коврами молитвенную площадку и михраб, но сколько бы не думал обо всем этом после, так и не допер, откуда я столько всего знаю об этой вере.
Я не только говорить в этой мечети неспособен. Я неспособен там находиться. Поэтому я просто разворачиваюсь и выхожу.
Оказавшись в коридоре, прижимаю ладонь к месту дикого жжения за грудиной. Наклоняюсь. Практически пополам сгибаюсь. С тяжелыми хрипами на одышку иду. Обхватываю руками раскалывающуюся голову.
Хорошо, что Шмидт застревает внутри. У меня есть достаточно времени, чтобы очухаться и вернуть себе равновесие. Клянусь, она проводит там не меньше получаса. А когда выходит, выглядит так, словно совершила великое, мать ее, открытие.
Взбудораженная. Воодушевленная. Одухотворенная.
Успевшего скурить пять сигарет меня и то не так прет.
— Почему мечеть сделали в подземелье? Это абсолютно нетипично! По-моему, даже противоестественно. Аморально, — раскидывает свои мысли, пока шагаем по коридору дальше. — Получается, скрывали от людей. На плане обозначили более общим словом «Святилище». А зачем? Даже если твой предок был иудеем, закон не запрещал межрелигиозные союзы. Юридическую силу имел только гражданский брак. Неужели все из-за антирелигиозной пропаганды? В те годы она еще была?
— Насколько я помню, да, — говорю я сиплым, будто сорванным голосом. И суть не в том, что чувствую себя так, будто мне нутро вырвали. А в том, как странно вот это вот «помню» воспринимается сейчас. — Религиозные сооружения того времени закрывали, либо же и вовсе разрушали. Священнослужители подвергались арестам, тюремному заключению и даже расстрелам.
— И тем не менее, синагога, как я понимаю, всегда находилась на территории главного дома.
— Да. И это являлось большим риском.
— Риск не риск, а мечет в подземелье. Ты только вдумайся! Меня такое притеснение крайне возмущает! Какие на то могут быть причины?!
— Семейное давление? — предполагаю еще более хриплым, глухим голосом.
— Вероятно, да.
— Откуда ты знала, что там мечеть? Что туда нельзя с огнем? И что там есть электрическое освещение? — выталкиваю малую часть зудящих по коре головного мозга вопросов.
— Не знаю, — отвечает Шмидт со странной улыбкой. — Просто знала.
[1] Отсылка к футболу. Умышленная игра рукой наказывается штрафным ударом или пенальти.
34
Пора обналичить чек, зверушка.
© Дмитрий Фильфиневич
На натянутые струны моих гребаных нервов ложится минорный лад. Тридцатисекундный разрыв по терциям, и сердце, выдав и тут же бросив ударную ноту, берет путь к трамплину.
С какой целью оно это делает?
Взлететь пытается? Или поскорее уйти на дно?
Хрен поймешь. У дилетанта ни опыта, ни интуиции. Ни на один стоп-сигнал не реагирует. Проносится на красный. С растянутым пульсом выстреливает из тела. Хорошо, что на тросах. После критического натяжения на откат идет.
Снова набирает силу.
И на повтор.
А я всего лишь смотрю на Шмидт, пока медленно, не ощущая ни почвы под ногами, ни самих, блядь, ног, преодолеваю мрачный подвальный коридор. Смотрю точно так же, как и раньше. И вместе с тем… как-то по-другому. Нервы сплетаются в те самые канаты, которыми славились на этой земле первые Фильфиневичи. Нутро выкручивает от понятного мне желания обладать и совершенно непонятного стремления обнять. Мать вашу, я так адски хочу последнего, что на каждое движение со стороны Лии, которое можно принять за шаг к сближению, разогнавшееся сердце со свистом дает угла[1].
Я теряюсь, как сорванная с орбиты планета. Меня хер знает куда несет, как я ни пытаюсь поймать равновесие.
«Нужно быть злее, агрессивнее, грубее!» — твержу себе.
Но душа вновь какую-то ебаную лирику выдает. Звенят струны дикой тоской.
— Что здесь? — толкает служанка с придыханием. Пока я тупо таращусь на нее, за каким-то чертом прижимается к ржавой двери ухом. — Дим?.. — шепчет, когда встречаемся взглядами. Этот магический контакт поджигает мои скрученные в жгуты нервы. Кажется, и раунда не выстою. — Ну, Дим… Дима? Ну, загляни в карту!
Только услышав последнюю фразу, понимаю, что она от меня ждет.
Призвав на помощь все свое элитарное высокомерие, напускаю важно-недовольный вид. Осознавая, что лишь силой воли сохраняю какое-никакое достоинство, испытываю реальную вспышку гнева.
— А че, тут экстрасенсорики не будет? — бубню все тем же простуженным голосом. — Уверен, ты знаешь, что за дверью, — глумлюсь, испытывая при этом какую-то глубинную боль. — Давай, задействую свой «сим-салабим»!
Все мое естество против этих мерзких насмешек. Но за счет мук я прихожу в себя. Встряхнувшись, перенастраиваюсь, чтобы вернуться к безопасному сценарию, по сюжету которого мы со Шмидт друг друга презираем.
— О Боже, Владыка, — протягивает она, снисходительно вздыхая. — У тебя сегодня прям приступ за приступом. То ты тормоз обыкновенный, то придурок форменный.
— Базар фильтруй. Я не в духе, — выписываю очередную, блядь, угрозу.
Нежизнеспособную. Ведь все, что я могу сделать со служанкой физически — это жестко трахнуть. И тут незадача — в то время как мое перевернутое нутро против «жестко», Шмидт в целом против «трахнуть». То есть акт невозможен, даже если бы я, рискнув менталкой, отважился к ней сейчас прикоснуться.
— Дима… — задушенно бормочет зверушка себе под нос, вцепившись обеими руками в ручку двери. — Я… — пыхтит усерднее. — Дим-ма… Я не могу ее открыть… Не поддается… Никак!
— На карте значится, что здесь находится лаборатория.
— Боже… — выдыхает и бьется в дверь плечом.
Ненормальная.
— Дай сюда, — гаркаю, оттесняя ее в сторону.
Делаю это грубо, минимизируя прикосновения, от которых в груди возникает опухоль. Но этого минимума хватает, чтобы у меня сперло дыхание. Как следствие, я снова злюсь. Превозмогая боль за ребрами, отпихиваю Шмидт как можно дальше.
— Держи, — требую, втискивая ей сначала свой телефон, а за ним и факел.
— По размерам помещение попросту огромное, — комментирует служанка, копаясь в карте, пока я налегаю на дверь. — Что тут можно было исследовать? Среди твоих предков были ученые?
— Откуда мне знать? — со скрипом цежу сквозь зубы я.
Зверушка возмущенно цокает языком.
— Притом, что в вашей семье вроде как рьяно чтутся вековые традиции, конкретно ты,
