Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур
Она побледнела.
— Ах ты… стерва. Змея. Ты просто притаилась, ждёшь, чтобы укусить. Такие, как ты, в нашем мире… да по ним ходят. Ногами. Их используют, пока интересны, а потом — выбрасывают. Ты уже выброшена, поняла? Иначе зачем вторая жена?
Я встала. Высоко. Выше неё на голову, хоть и сидела она. Я посмотрела на неё сверху вниз — ровно так, как смотрела на меня вся его родня с самого начала.
— Я не боюсь тебя, Алия. И я не боюсь вашего мира. Но ты — боишься. Потому что знаешь: если он хотя бы раз снова посмотрит на меня так, как когда-то… тебе конец. Потому что любовь — не делится. А ты его ею не держишь. Только долгом, кровью или верой… тут уж как тебе удобно.
Она вскочила, лицо искажено злобой.
— Тебя надо было выгнать! Ты — грязная, бескровная, пустая!
— А ты — полая. Только твоя оболочка делает вид, что ты женщина. А внутри — страх, что ты никогда не будешь для него той, кем была я. И это сводит тебя с ума.
Я развернулась и ушла. Шла по гравию босиком, чувствуя, как камни впиваются в ступни. И не остановилась. Даже когда услышала её крик: «Тебя здесь больше не будет! Слышишь?!»
Я улыбнулась. Невесело.
«Меня уже здесь нет», — подумала я.
Я ушла в глубину сада. А потом — в дом.
В комнату, где под подушкой лежала карта, запасной ключ и билет.
Туда, где я — снова Я.
Скоро. Главное провернуть все так, как я уже не один день придумываю.
Утро было прохладным и почти равнодушным к моему настроению. Блеклый свет просачивался сквозь плотные занавеси в зале, где всё ещё чувствовался запах недавней церемонии: аромат розовой воды, специи с кухни и что-то едва уловимо горькое — может, это я сама. Горечь прилипала к коже, к волосам, к мыслям. Сегодня, казалось, всё чуть менее яркое, чем должно быть. Или это я стала серее.
Я шла по коридору, ведущему к библиотеке. Туда редко кто заглядывал — слишком скучно. А я шла туда не за книгами, не за уединением даже, а просто чтобы думать. Чтобы дышать. Чтобы хоть где-то быть собой. Или остатками той, кем была.
На середине пути я увидела Арсена.
Он стоял, будто ждал кого-то, у старого книжного стеллажа, с одной из книг в руках, но взгляд его был направлен в окно. На его лице не было ни удивления, ни интереса, когда он увидел меня — только легкая, почти невидимая тень понимания.
— Доброе утро, Марьяна-ханум, — негромко сказал он, чуть кивнув.
— Утро доброе, — ответила я сдержанно, но голос мой прозвучал глухо. Я хотела пройти мимо. Хотела не ввязываться ни в какие разговоры. Не сегодня. Не сейчас.
Но он шагнул ближе и заговорил, даже не спрашивая разрешения.
— Вы не выберетесь так просто.
Я замерла. Его слова вонзились в меня, как игла в тонкую кожу. Я обернулась.
— Простите?
— То, что вы задумали, — сказал он, не отрывая взгляда. — Это не сработает.
— Я не понимаю, о чём вы, — выдохнула я. И, может быть, даже пыталась выглядеть удивлённой. Наивной.
Он улыбнулся. Почти ласково. Почти по-братски.
— Я видел таких, как вы, Марьяна. И не одну. Все думают, что они — первые, кто решается. Кто хочет сбежать, выбраться, вырваться. Ты слишком прямая, слишком молчаливая в доме, где женщины учатся улыбаться и кивать. Протест читается в тебе, как открытая книга. И я умею читать.
Я отвела взгляд.
— Вы ошибаетесь.
— Нет. Но я не осуждаю, — тихо сказал он. — И даже, возможно, сочувствую. По-своему. Мне не нравится, как с вами поступают. Но вы должны понять — это другой мир. Здесь не играют по вашим правилам. Здесь даже ваши слёзы — не ваши.
Я крепче сжала кулаки.
— И всё же вы... не вмешиваетесь.
— Потому что у меня нет права. Но... — он сделал паузу, отложив книгу на полку, — я могу дать тебе шанс.
Я смотрела на него настороженно.
— Шанс?
Он достал что-то из внутреннего кармана. Маленький клочок бумаги. Сложенный вчетверо.
— Под стеллажом у окна, в библиотеке вашей, — сказал он. — Я оставил тебе то, что может пригодиться. Там спрятан телефон. Он не подлежит отслеживанию. Если решишь не врать самой себе и всё-таки захотеть свободы — просто включи его и набери номер. Или напиши. Я помогу тебе, Марьяна.
Я смотрела на него, не двигаясь.
— Почему? Зачем вы это делаете?
— Потому что я видел, как быстро здесь ломаются те, кто не готов подчиняться. И потому что ты — ещё держишься. Но долго не сможешь.
— Вы рискуете.
Он усмехнулся.
— А я умею рисковать. В отличие от тех, кто живёт только под чужими флагами. Под чужими именами. Под чужими законами.
Я взяла бумажку. Просто чтобы у него на глазах не выбросить. Просто чтобы не устроить сцену.
— Я подумаю.
Он кивнул.
— Только не думай слишком долго. Здесь быстро отрубают крылья тем, кто ещё мечтает. И не надейся, что он изменится и будет таким как ты его себе нарисовала. Не станет.
И ушёл.
Я осталась одна среди книг, будто старых свидетелей мира, к которому я больше не принадлежу. Я держала в руке клочок бумаги — будто он жёг. Внутри уже поднималась буря. Протест. Надежда. И страх.
Выход… может быть, и есть. Но на какой цене? И… можно ли вообще выбраться, если ты не знаешь, кто ещё наблюдает за каждым твоим шагом?
В тот день я вернулась в свою комнату уже с другим взглядом. Взглядом человека, который всё ещё заперт — но теперь знает, где находится щель в двери.
И только небо за окном, как всегда, молчало.
Глава 3
Я спустилась во внутренний двор, где был залитый солнцем мрамор, переливающийся от влажной утренней росы. Шум воды из фонтана успокаивал, но только на секунду. Внутри у меня давно не было покоя.
Я увидела её раньше, чем услышала. Анаит-ханум стояла в тени арки, как тёмная статуя, опершись на резную трость. Её чёрное платье и строгий платок делали её похожей на монолит. Только глаза жили — холодные,
