Запомните нас такими - Шеридан Энн

— Мам, — вздыхаю я с едва уловимым предупреждением в голосе, умоляя ее остановиться.

— Мне жаль, любовь моя. Я просто беспокоюсь о тебе, — говорит она, пытаясь выдавить ободряющую улыбку. — Я вижу, как тебе больно, и это убивает меня.

— Я знаю, — говорю я, сжимая ее руку. Мы продолжаем ехать и как раз подъезжаем к нашей улице, когда я смотрю на нее, она глубоко задумалась, и я без вопросов знаю, что она думает о возможном будущем для меня и Зои. Она думает об этом больше, чем мне хочется признавать, но я полагаю, что именно это происходит, когда один из твоих детей умирает слишком молодым, не получив шанса жить полной жизнью. Она не хочет этого для меня. Она хочет убедиться, что я счастлив и что я получу все, чего когда-либо хотел в жизни, и мы с ней оба слишком хорошо знаем, что это имеет непосредственное отношение к Зои Джеймс.

— Мам, — говорю я, останавливая машину возле дома, в котором уже три долгих года не чувствовал себя как дома. — Могу я задать тебе вопрос?

Ее брови хмурятся, и она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, уделяя мне все свое безраздельное внимание, даже не осмеливаясь взяться за дверную ручку.

— За ужином ты назвала Зои своим маленьким воином. И я знаю, что ты все время ее так называла, но я действительно не понимаю почему. Когда я спросил Зои, она посмотрела на меня так, словно я дал ей пощечину.

— Оооо, — говорит она, морщась. — Вероятно, это был не самый лучший твой ход.

— Мама, — стону я. — Просто избавь меня от моих гребаных страданий и скажи, что все это значит.

Ее лицо вытягивается, и на мгновение мне кажется, что я вижу, как в ее глазах вспыхивает жалость.

— О, милый, — говорит она с тяжелым вздохом, протягивая руку и снова сжимая мою, на этот раз отказываясь отпускать. — Ты действительно не помнишь?

— Что помню?

— Когда Зои было шесть, она была очень больна.

— Конечно, я это помню, — ворчу я, расстроенный тем, что все еще упускаю суть. — Мы были с ней в больнице все это гребаное время. Я сидел с ней в ее постели и играл в ее дурацкие девчачьи игры на iPad. Но она просто болела какое-то время, а потом ей стало лучше.

— Тебе тогда было всего семь, и ты не до конца понимал, что происходит, — объясняет она, и в ее глазах появляется тяжесть. — Я пыталась оградить тебя от масштабов происходящего. Я не хотела говорить, насколько она на самом деле больна, Ной. Я не хотела, чтобы ты взваливал на свои плечи это бремя таким юным. Если бы ты знал, насколько это было серьезно, ты был бы самым убитым горем семилетним мальчиком, который когда-либо ходил по планете. Я не хотела пугать тебя, а Зои нуждалась в твоем позитиве. Я предполагала, я просто предполагала, что ты когда-нибудь узнал бы все об этом.

Мои брови хмурятся, и я убираю свою руку из ее, переплетая пальцы в своих ладонях.

— О чем ты говоришь?

— В те времена Зои была в больнице, милый, — говорит она, с трудом сглатывая. — Она проходила курс химиотерапии. У нее был рак.

— Что? — Спрашиваю я, все мое тело напрягается. — У нее не было рака. Я знаю о ней все, что только можно знать. Я знаю ее лучше, чем ее собственные гребаные родители. Даже после трех лет разлуки с ней я все еще знаю ее лучше, чем кто-либо другой. Я бы знал, если бы у нее был рак.

В голове у меня начинает кружиться голова от воспоминаний о Зои на больничной койке, слабой и подключенной ко всевозможным аппаратам. Иногда ей приходилось бежать в ванную, и ее рвало, а иногда она была слишком слаба, чтобы даже поднять голову, прежде чем ее начинало тошнить. Ее мама и медсестры быстро приводили ее в порядок, но были моменты, подобные этому, когда мне не разрешали приближаться к ней. Я был зол. Они сказали мне, что тип лекарства, которое она принимала, означал, что я не мог быть там, и я был слишком молод, чтобы даже сомневаться в этом. Я не был врачом. Я не знал ничего, но знал, что если бы они сказали, что это помогает Зои, я бы сделал что угодно, даже если бы это означало, что меня не будет рядом, чтобы держать ее за руку. В такие моменты я бы вместо этого подключал ее к FaceTime. Но детский рак? Я бы знал.

Ни разу за все шестнадцать лет, что я ее знаю, я не слышал, чтобы это слово срывалось с ее губ. Конечно, время от времени ее родители упоминали время, когда она болела, но они всегда говорили о том, что она умеет выживать, быть сильной и... воин.

Черт.

Мне даже не пришло в голову спросить, потому что все, что имело значение, это то, что с ней все в порядке. Что она была здоровой и сильной и все еще улыбалась мне в ответ. Ее болезнь не имела значения. Это было в прошлом, и она надрала ему задницу. Но рак?

Как, черт возьми, я мог не знать? Я настолько эгоцентричен или просто наивен?

Ужасное осознание заставляет меня вываливаться из машины, и я спешу по дорожке в сад, прежде чем меня вырвет всем, что есть в моем желудке. Мама выходит из машины и обходит ее со стороны водителя, чтобы закрыть дверь, которую я оставил широко открытой.

Она поднимается по тропинке и становится рядом со мной, потирая рукой мою спину, как делала, когда я болел в детстве.

— Все в порядке, Ной, — успокаивает она. — С Зои все в порядке. У нее ремиссия с семи с половиной лет, и с тех пор она живет полной жизнью, не останавливаясь ни на минуту.

Агония невыносима, и я падаю на тротуар, обхватив голову руками.

— Я лишил ее жизни, — говорю я. — Я украл три года ее счастья. Как она должна это простить?

Мама качает головой, опускаясь на колени рядом со мной.

— Это решать Зои, — говорит она мне. — Но ты никогда не узнаешь, пока продолжаешь держать ее на расстоянии вытянутой руки. Она через многое прошла. Не заставляй ее страдать. Она хочет быть частью твоей жизни, и я знаю