Без права на счастье - Катерина Крутова
— Не могу потерять еще и тебя.
* * *
Последние дни девяносто четвертого проходят как в тумане. Герман уехал «собирать доказательства», в офисе аврал, точно все документы надо срочно перепечатать, отксерить и перепрошить. Шувалова, вероятно, мстит за пьяную откровенность и не дает ни секунды продыха, а Алина после корпоратива сыплет вопросами про Варшавского, но отводит глаза и молчит на любое упоминание Радкевича. Вера не настаивает, но выглядит это весьма странно.
Покоя нет и дома — Георгий перебрался окончательно, в качестве новогоднего подарка притащив почти новый телевизор «электроника», который установил на кухне на холодильник. И теперь ужины и завтраки проходят под новости. Там сплошь Чечня и рассказы про свержение режима Дудаева, которое никак не хочет следовать заветам Президента и становиться быстрым и эффективным. Впрочем, Верке до происходящего нет дела. Она тревожно поглядывает на экран во время криминальных сводок, опасаясь услышать знакомую фамилию. Варшавский изредка звонит — кратко, тратя не больше минуты, спрашивая про нее и отшучиваясь про себя. Один раз просит найти какой-то контракт «Стройинвеста» и, не привлекая внимания и никому не говоря, отправить его на номер факса в Москве.
— Когда вернешься? — спрашивает Смирнова, закрывая тридцатого декабря дверь кабинета и стуча каблуками по уже опустевшему офису.
— Уже мчу на санях с Дедом Морозом. Первого числа проверь под елкой.
Она улыбается, успевая выйти за стеклянные двери бизнес-центра и даже сказать: «До встречи!», как внезапно ахает и чуть не роняет сотовый. Машин на парковке мало, но в салоне одной горит свет — жуткий лысый мужик из постоянных кошмаров ухмыляется, глядя на нее.
— Вера! — кричит в динамике Герман, через расстояние почувствовав испуг.
— В-все в п-порядке, — заикаясь, отвечает Смирнова. — Показалось.
Иномарка проезжает мимо — в салоне уже темно, но за рулем какой-то незнакомый хрен с горбатым носом и явно богатой растительностью на голове.
— Что показалось? — Варшавский настаивает, выходя за лимит отмеренной на разговор минуты.
— Ильич. Но я ошиблась, просто устала, наверно, — вот только в ее голосе нет уверенности и Герман это слышит. Лишь когда Вера без происшествий садится в автобус развозки, мужчина заканчивает разговор.
* * *
Последний день года потерь и боли на удивление спокоен и тих. Обе Смирновы строгают салаты на кухне, изредка подпевая песням по радио. Вера готовит «мимозу» — любимую еду покойного отца. Анна Николаевна поначалу протестовала, убеждая дочь попробовать что-то новое, но в итоге сдалась. В конце концов это просто салат, а не упрек в неверности. Хотя Веру потряхивает от одной мысли, что усы Георгия будут всю ночь отсвечивать там, где девятнадцать лет подряд в Новогоднюю ночь сидел Сергей Федорович. Материнский любовник таксует на своих жигулях, «снимая сливки» с щедрых клиентов, спешащих в гости в праздничный канун. Появляется мужчина уже в одиннадцатом часу, изрядно подшофе и вручает обеим по букету подмороженных хризантем. Свою Нюту целует звонко и в засос, норовит так же приложиться и к Вере, но девушка уворачивается, протягивая вазу для цветов. В пьяных глазах Георгия разочарование, но при матери целоваться к ее дочери мужчина больше не лезет.
— Майонез кончился! — всплескивает руками Анна Николаевна над тазом оливье. — Говорила я тебе, Вероник, не надо эту мимозу было делать. Ты туда сколько, всю банку извела?!
Вера пожимает плечами. Последний провансаль старшая Смирнова сама потратила на стоящую в духовке пиццу, но возражать матери, значит провоцировать скандал, которого в Новогоднюю ночь совсем не хочется.
— Гош, сходишь? Ты еще не успел раздеться? — но любовник уже скинул ботинки, забросил на полку норковую ушанку и стягивает свитер.
— Анют, может сама? А мы как раз с Верочкой на стол накроем. Честно, устал как собака туда-сюда мотаться.
Отца Верки за подобное предложение Анна Николаевна обложила бы трехэтажным, но сейчас улыбается покорно и без лишних разговоров запрыгивает в сапоги, бросая на ходу:
— Пиццу через двадцать минут вытащи, Вер.
Дочь кивает, отправляясь в зал, где на разложенном столе-книжке уже постелена вышитая скатерть и стоит бутылка Хванчкары. Взгляд Георгия девушка чувствует спиной. Между лопаток аж жжет, настолько откровенно на нее пялится материнский любовник. Вытащив из стенки стопку тарелок бело-синего Ломоносовского фарфора, Вера резко спрашивает:
— Чего тебе?
— Что так неласково, Вероник? Мы уже почти одна семья. Вот Новый год вместе встречаем.
— И близко нет, — пока она расставляет тарелки, мужчина раскладывает приборы — столовые ножи и вилки, подходит ближе, внезапно перегораживая проход.
— Я тебе не нравлюсь? — звучит глухо, недобро, но Вера старается игнорировать однозначную похоть в пьяных глазах.
— Дай мне пройти, — она пытается протиснуться между любовником матери и стеклянной дверцей книжного шкафа, но Георгий не дает, упираясь руками — одной в стол, другой в полку на уровне собрания сочинений Маяковского.
— Ответишь — пущу, — от склоненного к ней лица разит алкоголем и нечищеными зубами.
— Нет, — ей не сдержать неприязненную ухмылку, — нравится мне не твоя забота. Я — не моя мать.
— И чем я хуже твоих ебырей? Или ты только за лаве даешь? Так у меня есть! — перед Вериным лицом возникает кулак, а в нем зажаты мятые деньги: зеленые баксы, оранжево-красные рубли.
— Дай мне пройти. — Тарелки поставлены на стол, губы сжаты, в фиалковых глазах ненависть, которой можно убить.
Но взглядом подпитого Гошу не остановить. Кулак все раскачивается у самого лица, купюры падают под ноги на протертый палас.
— Чо ты ломаешься? Под своих бандосов-молокососов, небось, без капризов ложилась. А нормальному мужику западло дать? На тебе ж пробу ставить негде, во все щели уже каждым рэкетиром выебана, а все строишь из себя целку.
— Жора, отвали по-хорошему! — не хватало еще чтобы всякое мудачье в ее же собственном доме ее домогалось! Вера резко отбивает кулак с баблом. Деньги летят на праздничный стол, падают в тарелки с салатом, прилипают к холодцу.
— А то что? — мужик перехватывает тонкое запястье и тянет на себя, — мамке жаловаться побежишь? Так Нюра меня любит, а про тебя давно ей все известно.
Мерзкая рожа близко, усы щекочут висок, лапища больно сжимает и выкручивает руку, а вторая ладонь уже норовит задрать платье — то самое с вырезом до бедра, которое надевала на корпоратив.
— Пусти! — терпеть насилие над собой Вера не готова. Она больше не жертва и не терпила. Никто ее против воли больше не тронет, уж точно не это бухое чмо, непонятно за какие заслуги оказавшееся в материнской постели.
— Пущу, вот только трахну по-бырому,
