Я тебя не хочу - Елена Тодорова
И все равно каждая встреча с Люцифером — пытка. Стоит ему оказаться рядом, атмосфера электризуется. Вдыхать и выдыхать воздух страшно. Кажется, вот-вот случится взрыв. А если сглуплю и посмотрю ему в глаза, тогда вообще беда! Ток курсирует внутри меня. Трясет от него. Трясет еще долго, после того как уйдет.
И вечерами, когда в сотый раз этот обмен взглядами прокручиваю, взрывает нервы. Боже, я такая дурочка! Ищу какие-то знаки, намеки, несуществующую глубину.
В пятницу Саламандра сообщает, что нашла постоянного сотрудника на кухню.
— Завтра вернешься работать в коттедж.
Вроде и понимала, что это скоро случится… А все равно, когда слышу, внутренности будто через мясорубку перемалывает.
— Хорошо.
Настраиваюсь я, значит, вечером на день адских испытаний, как вдруг между колыхнувшимися в полумраке половинками штор появляется мужская кроссовка, голень, колено, бедро… Зажмуриваюсь. Шепчу слова какой-то молитвы. Задушенно вздыхаю. Распахиваю глаза… Так и есть… Посреди моей комнаты стоит Люцифер.
Охота завизжать. Но я, безусловно, не желаю, чтобы сюда сбежался весь штат прислуги. Такого позорища я не переживу!
— Уйди сейчас же! — шиплю едва ли не истерично, ощущая, как сердце избирает самый агрессивный из возможных ритмов.
Фильфиневич не реагирует должным образом.
Нагло прожигая меня взглядом, раздевается.
[1] Анкл (англ.) — дядя.
28
Я тебя не понимаю, а значит, не могу доверять.
© Амелия Шмидт
Да, все верно. Он, черт возьми, раздевается!
Стягивая футболку, являет моей скромной обители свой мускулистый торс. А развесив ту на стуле, принимается за брюки.
Я ни разу не пугливая тихоня. Но каждый раз, когда я вижу Диму обнаженным, чувствую себя, простите, оторопелой монашкой. Монашкой с греховными мыслями, за которые мне, очевидно, придется гореть в настоящем аду.
Боже мой…
На то Фильфиневич и Люцифер. Красивый настолько, что от гребаного восхищения дыхание перехватывает. Чертовски сексуальный. Прежде чем я набираюсь сил это отрицать, в затылок мне ударяет жар. Возбуждение и смущение огненной волной стекают по моей шее. Пламя расползается на плечи, льется раскаленной струйкой по позвоночнику, охватывает тугими кольцами грудь, стягивает жестким корсетом талию и, в один миг собравшись в хлипкую горячую массу, проваливается в низ живота. Острое жжение и тягостное напряжение, которые там ощущаю, заставляют меня переместиться, чтобы поджать под себя ослабевшие ноги и стиснуть задрожавшие бедра.
— Немедленно прекрати раздеваться, — требую сердитым, предательски охрипшим голосом.
И он прекращает. Прекращает, когда заканчивается одежда.
Голым Люцифер ненадолго застывает без движения. С одержимой зацикленностью смотрит мне в лицо. Оторваться не может. И по лютующей в них агонии я понимаю, что он не остановится. Одним этим взглядом все сказано.
Господи… Ну просто глаза идущего на смерть[1]!
Черт возьми… Хищник забирается ко мне на кровать.
Пока он медленно, но неотвратимо наползает на мое тело, вдохи и выдохи, которые я произвожу, становятся высокими, отрывистыми, тяжелыми и как будто бы влажными. Безвольно падаю на спину, стоит Фильфиневичу надавить. Рядом с моей головой приземляется лента презервативов, а за ней и рука Димы. Вторая зеркалит положение.
Миг, и я в оцеплении.
Я громко дышу, он хлестко смотрит.
Гипнотизирует так, что моргнуть не могу. Доминирует.
При близком контакте глаза Фильфиневича — не просто космическая бездна. В ней сгорают небесные светила. Беснуются демоны. И плещется та самая смертельная потребность, которой я неспособна противостоять.
Сердце трепыхается, словно в силки попало.
Не выбраться ему. Не убежать. Не скрыться.
Чувствую свинцовую тяжесть в теле еще до того, как Дима опускается на меня своим весом. А когда соприкосновение случается, температура моего организма подскакивает до такого уровня, что кажется, будто кожа дымит.
Он шипит, словно испытывая боль. Я судорожно втягиваю воздух и выгибаюсь. В этом положении Фильфиневич сгребает в ладони мою грудь, жадно присасывается к моей шее, лижет ее, а затем, спускаясь к уже пульсирующим соскам, прямо через тонкую маечку, что на мне надета, впивается ртом то в один, то во второй. В ту же секунду закрученная спираль внизу моего живота выдает фейерверки. И взлетают они, рассекая всполохами все мои внутренности.
— Маньяк полоумный… — выдыхаю надсадно и рвано. Слишком взволнованно, чтобы звучать возмущенно. — У меня кровать скрипучая… Услышат…
Не верю в то, что мы сделаем это в постели. Просто в постели! Без какой-либо магии! Не верю, но, по сути, с этими фразами капитулирую.
— Скажешь, что спала плохо… Крутилась… — шепчет Фильфиневич также взбудораженно.
Между тем продолжает терзать мою плоть лихорадочными поцелуями.
Сплю я действительно ужасно. Это одна из причин, почему я не хочу его отталкивать. Не желаю оставаться одна. Пусть отвлечет.
Боже… Я сошла с ума!
Помогаю Фильфиневичу стягивать с себя одежду. Майку, затем трусы… Я после вечернего душа, ничего больше на мне нет. В один момент и эти жалкие лоскуты исчезают.
Он голый. Я голая. Дрожим неистово. Каждым чертовым нервом вибрируем. У меня плывет сознание. В очередной раз удивляюсь тому, как быстро можно опьянеть от страсти.
А Люцифер распаляет еще сильнее.
Покрывает хаотичными поцелуями мои шею, ребра и живот. Покусывает пылающие шарики сосков. Со зверским остервенением их засасывает. Жестко сжимает мою маленькую и, как он утверждает, неинтересную для него грудь.
Да уж… Конечно. Одержимый фетишист.
Когда Дима поднимается, чтобы, стоя на коленях, надеть презерватив, на улице срывается ветер. Шторы и занавеска на полкомнаты летают. Их прорезает лунным светом. Это все, что у меня есть, чтобы наблюдать за его манипуляциями.
Ох, черт…
Когда-то я думала, что мужской половой член — это что-то типа большого огурца. Но благодаря близости с Фильфиневичем узнала, что эта штуковина гораздо сложнее. Образнее. Выглядит впечатляюще. Интересно. Из-за своих габаритов немного устрашающе. И порочно. Это не просто инструмент для продолжения рода, как я полагала раньше. Это, черт возьми, волшебный жезл удовольствия.
Теряю дар речи, пока слежу за тем, как Дима раскатывает по члену презерватив. Являясь не просто наблюдателем, но, вроде как, и участником этого действа, чувствую себя развратной, похотливой и грязной. И это, как ни странно, возбуждает еще сильнее.
Веду себя очень-очень тихо. Когда Фильфиневич обратно накрывает своим телом, увожу взгляд под потолок. Рвано вздыхаю, когда он раздвигает мои половые губы и упирается горячим членом мне во влагалище. Инстинктивно цепенея в ожидании проникновения, не сразу осознаю, что Дима сжимает мой подбородок,
