Отец парня. Ты моя страсть - Елена Смелина
Глава 67
Роман
Сознание возвращалось рывками – не как сон, а как падение сквозь темную воду.
Шорох. Лязг металла. Чужие голоса, низкие, гортанные, знакомые по десяткам командировок – местные.Запах дыма и козьей шерсти. Земля под спиной. Ледяной холод.
Пытаюсь открыть глаза – получается только наполовину.
Веки тянут кожу. Больно так, будто лицо – одна сплошная рана. В груди – иглы. Ломит ребра. Плечо – не моё.Голоса сливаются в гул, потом кто-то касается моей руки. Осторожно.
Слышу слово: «живой».Мне легче бы стало, если бы сказали «нет».
Как я выжил?
Я же помню всё: вспышку, воздух, который вырвало из лёгких, удар, тьму. Я должен был упасть вместе с машиной. И не почувствовать ничего после.Но что-то, видимо, пошло не по плану.
Очнулся я уже в доме.
Низкий потолок, стены из саманных кирпичей. Пахнет молоком и дымом от печи. Под боком шерстяное одеяло, грубое, царапающее. Рядом старик в тюбетейке. Сидит на табурете, смотрит на меня как на что-то, что упрямо отказывается умирать.Он говорит что-то по-казахски. Я понимаю только смысл – лежать, не двигаться.
Я пытаюсь дотронуться до лица, старик перехватывает руку.
Слишком резко. У меня невольно вырывается стон.Он качает головой.
Приносит миску воды. Держит так же осторожно, как держат детей.Я пью, и каждая капля как лезвие по горлу.
Хочется спросить, давно ли я здесь.
Но голос – это отдельный ад. Пытаюсь сказать хотя бы «спасибо». Выходит сип.Старик кивает – понял.
Первые дни я почти не существую.
Лежу, проваливаюсь в забытье, возвращаюсь. Холодные руки смазывает лицо мазью, пахнущей травами и спиртом. Кто-то перевязывает грудь. Потом подносят бульон.Всё вокруг как чёрно-белое.
Иногда слышу детский смех. Иногда ветер за стеной. Редко звук вертолёта где-то далеко, и в этот момент я хочу исчезнуть под одеялом.Если меня найдут, всё закончится.
Не так, как я хотел.Тело болит, но мысль болит сильнее: Аня.
Я вижу её каждый раз, когда закрываю глаза.
Смех, который она прятала за ладонью. Как смотрела, когда думала, что я не вижу. Как шептала мое имя, будто боялась, что оно обожжет язык.Я сжимаю зубы, чтобы не выть.
Лицо болит еще сильнее.И я думаю только об одном: она должна быть в безопасности.
С Сергеем – да, даже так. Там, где моя жизнь её больше не касается.На третий день приходит мужчина лет сорока.
С женщиной – видимо, фельдшер из районного посёлка. Осматривают меня быстро, уверенно. Говорят между собой – часть слов я понимаю.Опасный ожог.
Глубокий. Половина лица в рубцах, но заживает. Ребро – перелом. Плечо – смещено, уже поставили. Повезло, что не умер сразу.Потом мужчина говорит старому хозяину дома что-то вроде:
«Надо в больницу. Ему нужен аппарат. И капельницы. И антибиотики нормальные».Мне не дают возразить.
И правильно делают – я бы не смог.
Дорога в больницу – отдельный кошмар.
Полутемная машина, каждая кочка – удар в ребра. Слышу собственное дыхание – хриплое, как рваная плёнка.Спать нельзя.
Но тело отключается само.Просыпаюсь от яркого света.
Больница небольшая, провинциальная.
Простыни жесткие, стены облупленные. Но здесь чисто. И тихо. И это лучше, чем тишина внутри.Врач приходит утром.
Молодой. Уставший. Спрашивает, как меня зовут.Я хочу сказать: «Роман Савин», но губы не слушаются.
Получается только:– Роман…
Он даже не пытается узнать остальное.
Записывает в карту что-то вроде «Роман. Нет документов».И это моё спасение.
Пока я никто, меня и не ищут.
Хотя… как бы глупо это ни звучало, часть меня хочет быть найденной.
Чтобы всё это, наконец, закончилось.Я не знаю, сколько проходит времени.
Считаю не дни, а перевязки. Не недели, а смены капельниц.Иногда смотрю в окошко – там степь.
Железная, бесконечная. Как будто весь мир выцвел.Своего отражения я не вижу.
Зеркал здесь почти нет, а когда приносят таз с водой, я отворачиваюсь.Понимаю по взглядам медсестёр: лучше не видеть.
Пока не готов.Когда смогу посмотреть на себя, не знаю.
Когда смогу смотреть в глаза ей, еще меньше.
Хотя, скорее всего, я и не должен.
Утром приходит медсестра, которую я раньше не видел.
Выглядит взволнованной. Смотрит на карту, потом на меня.– Сегодня к нам приедут, – говорит неуверенно, подбирая слова. – Сюда. Узнать вас. Спросить, кто вы.
Сердце останавливается.
Потом бьет так, что боль отдает в голову.Кто?
Из Москвы? Из полиции? Кто-то из тех, кто хочет меня закопать окончательно?Она не отвечает, потому что не знает.
– Подготовьтесь, – добавляет тихо. – Вас будут спрашивать.
И уходит.
А я лежу и смотрю в потолок, чувствуя, как воздух становится тяжелым, как мокрая пелена.
Я не знаю, кто приедет.
И не знаю, хочу ли я, чтобы это был кто-то из моих. Или наоборот, чтобы никто не знал, что я жив.Потому что иногда самое страшное – не умереть.
А вернуться.Глава 68
Ржавый
Телефон звонит в тот момент, когда я в который раз прокручиваю в голове одно и то же: где именно я просчитался.
Сижу в кабинете, смотрю на папку с пометкой «Савин. ДТП», а делать с ней уже нечего. Официально всё закрыто.
Неофициально – во мне до сих пор чешется мысль: рано.Я вздыхаю, отворачиваюсь от окна и беру трубку, не глядя на дисплей:
– Ржавый.
В ответ – хриплый, с акцентом, мужской голос:
– Это вы… насчёт объявления? Про человека. Который в аварии пропал.
Я сразу выпрямляюсь.
Объявление.
Вознаграждение. Тот самый кривой способ успокоить совесть, когда поисковую группу свернули, а Сергей подписал все бумаги, как взрослый наследник.«За любую информацию. Конфиденциально.»
– Говорите, – произношу ровно. – Я слушаю.
Он кашляет, шумит трубкой.
– Тут… мужчина. В нашей районной больнице. Привезли из аула. Несколько месяцев назад… машины у него не было, документов тоже. Доктор говорит, что он после аварии. Лицо… – пауза, – сильно обожжено. Память – плохо. Но теперь чуть лучше. Он имя сказал. Я его в вашем объявлении видел.
В горле становится сухо.
– Имя, – говорю. – Какое?
Секунда тянется, как резина.
– Роман… Олегович, – медленно выговаривает он. – Савин.
Мир не переворачивается.
Просто сдвигается ось.Я встаю.
– Адрес. Название больницы. Фамилия врача, с которым говорили, – проговариваю
