Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ) - Арская Арина
Их любит Ариша. Их обожает Павлик.
Сегодня вечером мы посмотрим какой-нибудь дурацкий мультик, я пожарю попкорн с карамелью и сливочным маслом, чтобы кухня пахла детством и счастьем.
Потом, может быть, почитаем вслух какую-нибудь глупую книгу, и я не буду гнать их по своим спальням.
Мы все втроём заснём в моей большой постели: я накрою их одеялом, прижму к себе, вдохну запахи их волос — яблочный шампунь Арины и спортивную мальчишечью энергию Пашки.
И буду слушать их ровное дыхание.
Эти месяцы, эти недели, эти дни — всё, что у меня осталось до Лондона, — я буду выжимать из них каждую каплю.
Каждую крошку. Даже домашние уроки, эти вечные муки с уравнениями и правилами, теперь будут для меня благословением.
Я не позволю унынию затопить себя. Не буду спрашивать «почему?»
Этот вопрос — как нож в старой ране: только глубже вгоняет лезвие, делает больно, а ответа не приносят.
Я буду лёгкой. Я буду весёлой. Я буду мамой, которую вспоминают со светлой улыбкой где-то там, в туманном Альбионе.
Я подхожу к калитке, роюсь в сумке замёрзшими пальцами в поисках ключей.
Когда я открываю калитку, то слышу:
— Полечка! Приве-е-ет!
Голос знакомый, громкий летит ко мне через улицу.
Я оборачиваюсь.
Через дорогу, у только что припаркованной черной иномарки стоит Елена Ивановна. Моя бывшая свекровь.
Она вскидывает руку в перчатке и машет мне с жуткой улыбкой.
Затем приподнявшись на носочках, семенит ко мне через дорогу
Я замираю, сжимая в руке ключи. Смотрю, как она приближается.
Елена Ивановна… Она не меняется. Норковая шуба до колен, аккуратные черные сапожки.
На голове нет шапки — она их терпеть не может, говорит, что они портят укладку.
И правда, её седые волосы, обрезанные ровным каре, лежат идеальными, чёткими линиями, будто только что из-под рук парикмахера.
Лицо почти без морщин — результат регулярных визитов к косметологу и уколов красоты. Но возраст всё равно виден. Он в глубине глаз, в лёгкой обвислости кожи у шеи, в какой-то необъяснимой, но читаемой усталости, которую не скрыть ни одним филером.
— Полечка, родная, я к тебе приехала! — её голос веселый и беззаботный.
Ведет себя не как женщина на пенсии, а как девочка.
Она уже передо мной, и, не дав опомниться, накрывает меня облаком дорогих духов, морозной свежести и ласкового тепла.
Она обнимает меня, прижимает к меховому воротнику, и её тёплые, сухие губы прикасаются к моей щеке — два лёгких, беглых поцелуя. Пахнет дорогим кремом, пудрой и её неизменным «Шанель № 5».
— Привет, Полечка, я соскучилась по тебе, — она отстраняется, сжимая мои плечи в своих цепких, сильных пальцах, и ласково улыбается. Её глаза бегло сканируют моё лицо.
А затем, не дожидаясь приглашения, она юрко проскальзывает в открытую калитку и решительно идёт по расчищенной дорожке к крыльцу, снимая перчатки и расстёгивая шубу.
— А ты хорошо выглядишь, Полечка, такая свежая, румяная, — бросает она через плечо, и в её голосе звучит неподдельное, как мне кажется, одобрение.
Я нагоняю её, аккуратно беру за рукав шубы. Под пальцами — невероятно мягкий, шелковистый мех. Я мягко, но настойчиво останавливаю её на полпути к крыльцу.
— Елена Ивановна.
Она оборачивается, её ухоженное лицо выражает лёгкое, игривое недоумение.
— Что такое, милая?
— Зачем вы пришли? — мой голос звучит ровно.
Я не стану психовать. Не стану выговаривать недовольство бывшей свекрови. Я выше этого.
— Ну что ты, милая, — она фыркает, мягко, но решительно высвобождает рукав из моих пальцев. — Ты заставишь меня стоять на холоде? Я замерзну, как сурок.
И она снова поворачивается и продолжает путь к крыльцу, оставляя меня стоять с пакетом кексов и с нарастающей тревогой.
Я не жду ничего хорошего.
Я терпеливо выдыхаю. Белый парок рассеивается в морозном воздухе.
Через пару минут мы уже в прихожей. Елена Ивановна с лёгкостью сбрасывает с себя шубу — я машинально ловлю её, тяжелую, пахучую, — и нагло, по-хозяйски проходит в гостиную, оглядываясь.
Я следую за ней, мысленно уговаривая себя: «Не скандалить. Не грубить. Не кричать. Сдержаться. Просто выслушать и проводить».
Она плюхается на мой диван, покрытый мягким белым пледом, с лёгким стоном удовольствия. Бьёт ладонью по свободному месту рядом с собой.
— Садись, садись, Поля, не стой как столб.
Я медленно опускаюсь рядом, откладывая пакет с кексами на журнальный столик. В груди — камень.
Я готова к плохим новостям. К упрёкам. К просьбам не мешать Арсению. Ко всему.
Елена Ивановна снова берёт мои руки в свои. Её пальцы тёплые, узкие, с идеальным маникюром нежного персикового оттенка.
— Полечка, я хочу сказать тебе большое спасибо.
Я непроизвольно вскидываю бровь. Это последнее, чего я ожидала услышать.
— За что? — звучит мой сдержанный, почти безразличный вопрос.
— За то, что ты такая умничка, — её лицо расплывается в широкой, искренней улыбке. Глаза щурятся. — За то, что не тиранила моих внуков. И за то, что не втянула детей в ваши с моим сыном разборки. За то, что позволила Арсению остаться отцом. И за то, что сохранила их детскую любовь к моему сыну. Как к отцу.
Я молчу. Слова застревают в горле комом.
— Я не знаю, что вам ответить, — наконец выдавливаю я.
— Ничего и не надо отвечать, — она сжимает мои ладони крепче, её взгляд становится серьёзным, пронзительным. — Я за это не останусь перед тобой в долгу, слышишь? Не останусь.
Она издаёт свойственный ей игривый, кокетливый смешок, лукаво подмигивает мне.
— И даже могу помочь найти нового жениха. Красивого, состоятельного. Чтобы ты не скучала тут одна.
Она говорит это так легко, будто предлагает помочь выбрать новую сумочку, а не заменить человека, который был смыслом всей моей жизни.
Я смотрю на неё, на её ухоженное, сияющее лицо, и чувствую, как по спине бегут мурашки.
Мой мир только что рухнул, и я пытаюсь собрать его осколки воедино, чтобы подарить детям ощущение дома, а мне предлагают нового мужика найти.
— Я очень переживала за тебя, но вижу, что ты в порядке, — Елена Ивановна журит меня за щеку, — видимо, ты тоже давно хотела избавиться от моего сына.
7
Мои каблуки отстукивают по серому керамограниту резкий, одинокий ритм. Звук гулко разносится под высокими потолками, отражается от голых белых стен и возвращается ко мне многократным эхом.
Помещение просторное, пустое, залитое ярким, почти белым мартовским солнцем. Оно льется сквозь панорамные окна, за которыми клочками лежит грязный снег.
Воздух холодный, пахнет пылью и строительной грунтовкой.
И посреди этого света, у окна, спиной ко мне, неподвижно стоит он. Силуэт, знакомый до каждой клеточки.
Арсений. Руки глубоко в карманах брюк, взгляд устремлен куда-то вдаль, за пределы нового спального района.
Он пьет он щурится на солнце, будто заряжается силой для своей новой, блестящей жизни.
Я делаю последний рывок, почти бесшумно разворачиваюсь на носках и останавливаюсь, заложив руки за спину. Меж нами — три метра холодного пустого пространства.
— Как тебе помещение? — Голос мой звучит на удивление ровно, вежливо и… родственно. Будто мы не бывшие муж и жена, а просто двоюродные брат с сестрой, случайно встретившиеся на просмотре недвижимости.
Он медленно оборачивается. Солнце золотит его высокие скулы, ложится в легкие морщинки у глаз. Он не улыбается. Внимательно смотрит на меня, потом скользит взглядом по голым стенам, по потолку.
— Ну, — медленно, обдуманно начинает он и опускается на широкий низкий подоконник.
Смотрит на меня снизу вверх. Взгляд его тяжелый, испытующий.
— Смотря для чего ты хочешь приобрести это помещение?
— Пока арендовать, — поправляю я и торопливо, почти бегущими шагами, подхожу к нему. Сердце колотится где-то в горле. — Есть у меня один план. — Силюсь изобразить легкую, деловую улыбку. — Бизнес-план.
