Запрещенные слова. Том 2 - Айя Субботина
Он качает сильнее, рвущим напором.
Я чувствую, как волна подбирается к самому краю, как все тело начинает дрожать в предвкушении. Слава приподнимает мои бедра ладонями, держа на весу - и толкается снизу, сам, в таком решенном ритме, что мой оргазм взрывается за считанные секунды.
Меня рвет на части.
Я кончаю, выгибаясь в сладких судорогах, мой крик тонет в гудящем за окнами ливне.
Дубровский вздрагивает, следуя за мной - каменеет внутри, вбивает в меня свой собственный оргазм глубокими короткими толчками.
Мы замираем, тяжело дыша, и дождь барабанит по крыше, как аплодисменты.
— Би, - Слава целует меня в висок, и его голос наполняется мягкостью, - ты, блять, нереальная.
Я тихо смеюсь, прижимаюсь к его груди, и знаю, что этот момент, мокрый, грубый и нежный одновременно - целиком и полностью наш.
И он абсолютно идеальный.
Глава десятая
Я просыпаюсь от… непривычной тишины.
Не от той, городской, которая на самом деле - просто замаскированный шум, пропитанный гулом машин и далекими сиренами. А от глубокой, обволакивающей, как теплая вода.
Открываю глаза и несколько секунд просто лежу, не понимая, где я. Вместо привычного потолка моей спальни - высокая темная деревянная балка. Вместо стены с картинами - огромное, от пола до потолка, панорамное окно, за которым - серая стена дождя.
Капли монотонно стучат по крыше и по деревянной террасе, глухо стучат по темной глади озера. Жара, слава богу, спала, и даже воздух на кончике языка ощущается сладким.
Идеально. Все просто идеально.
Я поворачиваю голову. Место рядом со мной пусто, но подушка все еще хранит вмятину от его головы. Жмурюсь, секунду не очень активно борюсь с чувствами, а потом зарываюсь в нее носом, вдыхаю аромат ртом и по телу разливается волна ленивой, тягучей нежности.
Сейчас я одна, но я не чувствую себя одинокой. Впервые за много-много лет.
Потягиваюсь - и все тело отзывается тихой, ноющей болью. Мышцы на бедрах, на животе, в плечах… гудят, как после изнурительной тренировки.
Боже.
Подтягиваю Славину подушку под себя, укладываюсь на нее грудью и мысленно посмеиваюсь. Кажется, вот это и называется «затраханая под завязку».
Вчерашний вечер и ночь вспыхивают в памяти не отдельными картинками, а сплошным, пульсирующим потоком ощущений.
Мы врываемся в дом, мокрые, смеющиеся, жадные друг до друга. Его поцелуй у стены, от которого подкашиваются колени. Душ, где горячая вода смешивается с паром, нашими стонами и его грязными, сводящими с ума словами. Потом - кухня. Мы, голые, хохочущие, моем под краном черешню, и он, прижав меня сзади к столешнице, снова берет меня, медленно, глубоко, так, что ягоды сыплются из моих ослабевших пальцев на пол.
Потом Дубровский готовил ужин, просто и незамысловато - омлет с травами и поджаренный хлеб. А я сидела на высоком барном стуле, завернувшись в его футболку, и смотрела, как он двигается по своей идеальной, стальной кухне - уверенно, по-хозяйски. Как сильные, покрытые татуировками руки, которые еще полчаса назад терзали мое тело, сейчас ловко разбивают яйца, как напрягаются мышцы на широкой треугольной спине, когда тянется за специями. Впервые в жизни смотрела, как для меня готовит мужчина. И в этом простом, обыденном действии было столько интимности и заботы, что даже сейчас от одного воспоминания об этом приятно перехватывает дыхание.
А потом Слава забросил меня на плечо и потащил в кровать. И мы снова утонули друг в друге, не в силах насытиться, а тем более - отлепиться: говорили, смеялись, занимались любовью, снова говорили… Я даже не помню момент, когда уснула.
Я лежу, укутавшись в тонкую льняную простыню, и трогаю кончиками пальцев собственные губы. Улыбаюсь так, как не улыбалась, наверное, с детства. Свободно, как будто улыбается мое сердце.
Мне хорошо.
Не просто хорошо - мне правильно.
Так, как никогда не было.
Рядом с ним я - другая. Слава вытащил на свет божий обыкновенную маленькую женщину, которая не боится своих желаний и которой не стыдно стонать от удовольствия и просить больше, не стыдно быть слабой и уязвимой. Снял с меня все доспехи, увидел то, что внутри и, кажется, ему это понравилось.
Но где-то на самом донышке этого океана блаженства шевелится маленький, холодный червячок страха. А что, если это все — просто сон? Если я сейчас закрою глаза - что я увижу. Когда открою их снова? Этот же потолок или свою пустую квартиру?
Я отгоняю эти мысли. Сегодня я не буду бояться. Сегодня я просто буду счастливой.
Из ленивой попытки снова уснуть, выдергивают звуки шагов.
Поворачиваю голову - и замечаю вернувшегося Славу, от двери прямым ходом идущего в мою сторону.
Жмурюсь на секунду, чтобы «схватить» сорванное в галоп сердце.
На нем - только низко сидящие на бедрах джинсы, влажные от дождя. Босой, со спутанными мокрыми волосами, с которых стекает на плечи. В одной руке держит две дымящиеся чашки, в другой - букет. Нелепый, трогательный букет из мокрых полевых цветов: ромашек, васильков и каких-то сиреневых колокольчиков, которые Слава, видимо, только что нарвал под дождем.
Дубровский подходит ближе, распространяя вокруг себя запах озона и влажной земли, от которого у меня внутри все плавится. Смотрит на меня сверху вниз, и в серебряных глазах - нежность и посыпанная перцем обволакивающая ласка.
— Проснулась, соня? - Пока смотрит на меня - прикусывает и тянет колечко в нижней губе. - А я тебе кофе принес. И веник.
Я смеюсь, садясь в кровати на колени и плотнее запахиваясь в простыню, которая кажется сейчас единственной преградой между мной и этим ураганом в человеческом обличье.
— Ты где их взял? - киваю на цветы.
— Спиздил у местных нимф, - усмехается, подходя так близко, что упирается коленями в кровать. - Прокляли меня вечной эрекцией. Даже не знаю, что ты теперь будешь с этим делать.
Ставит чашки на прикроватный столик и окидывает еще одним взглядом - долгим, жадным, так, будто пытается запомнить каждую деталь и каждый изгиб моего тела под тонкой тканью. Под его бесстыжим взглядом кожа начинает гореть.
Я переворачиваюсь на живот, подминая под себя
