Дорогая первая жена - Даша Черничная
— Постой, Надя! — кричит, нервничая.
— Что еще?!
— Мне нужны деньги. Прошу, поговори с Идаром…
Вместо ответа у меня вырывается истерический смешок.
— Поэтому ты мне звонил?
— Надя, послушай…
Вырываю руку из его хватки и прыгаю в машину.
Надо бы заехать к Назару, проведать его перед операцией, но в таком состоянии я не хочу показываться ему, поэтому выезжаю на улицу и еду куда глаза глядят.
Через полчаса я понимаю, что машинально приехала в район, где мы жили с Назаром, и решаю зайти в квартиру, проверить, все ли там в порядке.
Меня встречает тишина. Практически безжизненная, но все равно родная, знакомая.
Я иду по комнатам, касаясь мебели.
У книжного шкафа будто кто-то берет меня за руку и не отпускает. Я опускаюсь на пол прямо в куртке, открываю дверцы. Документы, папки, сервисные чеки — все аккуратно сложено.
Но взгляд притягивает одно.
Старый, истертый фотоальбом родителей.
Я раскрываю его. Листаю медленно, страница за страницей. Улыбка сама появляется, когда я касаюсь фотографий. Эти лица, навсегда молодые, смотрят на меня с тихой нежностью, которой я уже не помню.
На снимках мелькают незнакомые люди, знакомые силуэты, фрагменты прошлого. И вдруг кадр, от которого у меня перехватывает дыхание.
Я вытаскиваю фотографию осторожно, будто боюсь ее уронить, и вглядываюсь, до боли напрягая глаза, словно это может что-то изменить. На ней мама и папа, они смеются. Папа держит на руках маленькую меня.
Рядом другая семья.
Муж, женщина и двое мальчиков, старший обнимает младшего за плечи.
Фотография дрожит в моих пальцах. Я переворачиваю ее, почти не дыша. На обратной стороне знакомый почерк отца:
«Мы и семья Юнусовых, встречаем 2010 год».
Глава 48
Надия
Я не помню, сколько времени сидела вот так на полу в своей огромной дутой куртке.
Не помню, закрыла ли я квартиру, из которой уносилось прочь как ошпаренная.
Не помню, как села в машину. Возможно, я нарушила несколько правил дорожного движения.
Все видела как сквозь пелену.
Отдавать себе отчет в собственных действиях я начала лишь когда миновала пост охраны поселка, где живут родители Идара.
Добравшись до их дома, я не потратила ни одной лишней секунды на аккуратную парковку дорогой и красивой машины, подарка человека, которого я люблю.
Человека, родители которого причастны к смерти моих родителей.
Я не наивная. Я не глупая. Я не верю в чудеса и волшебное стечение обстоятельств.
Я верю в судьбу.
Стерву, которая насмехается над нами, когда ей становится смертельно скучно. Она играет нашими жизнями, тасуя их, как карточную колоду.
В душе пусто и холодно, будто и не было никогда в ней тепла и любви.
Во мне будто разом убили все хорошее, те крошечные робкие ростки чувства, которое обещало стать великим и многогранным.
Любовь, которая оказалась убита одной фотографией.
Что чувствуют люди, видящие последствия своих ужасающих решений? Как они спят по ночам? Продолжают ходить, улыбаться, шутить и жить совершенно обычную жизнь, зная, что другие люди гниют в земле просто потому, что чем-то мешали.
Пазл в моей голове складывается кривой. С грубо обрубленными краями. Побитые временем, выцветшие кусочки собрались в картину в какой-то степени, прозаическую.
Сколько таких историй, когда друг предает друга, а брат брата.
Иуда, Каин, Брут, Иаго, Данглар, Фернан Мондего.
Столько имен, лиц.
В этот список уходит и семья Юнусовых.
Так искренне и по-доброму улыбающиеся с зажатой в моей руке фотографии.
Я открываю калитку и, не встретив никакого сопротивления, захожу во двор предателей.
С неба сыплет снег. Совсем слабый, являющийся только лишь предзнаменованием зимы. В полы раскрытой куртки задувает холодный воздух, но я не чувствую ни холода, ни влаги на лице.
Только боль, от которой все горит внутри, и выхода этому огню нет. И не будет уже никогда.
Я открываю дверь в дом. Не потрудившись разуться, прохожу, оставляя грязь на полу.
Эту грязь можно убрать. Легко и просто. А вот что мне делать с грязью, которой измарали мою душу, позволив мне довериться змеям и полюбить их детеныша…
С порога я слышу шум на кухне и голос Риммы, которая мягко напевает мелодию на незнакомом языке. Эта песня кажется мне пришедшей из детства, будто мама напевала ее когда-то, замешивая тесто на пироги.
Но все это лишь мое больное воображение, конечно же.
Подхожу к кухне незаметно для Риммы и несколько секунд смотрю на нее.
На ее чуть ссутуленную спину, седину в волосах и руки, тронутые временем.
Моей матери никто не оставил ни крупицы его. Не дал состариться.
Не позволил увидеть, как растут дети и внуки. Как десятки зим сменяют весны, принося с собой аромат цветов вишни и абрикоса.
Римма замечает меня, и обманчиво-лживая песня, наверняка обещающая счастье и любовь, обрывается.
— Надия! — вскрикивает испуганно и отшатывается от меня, хотя я стою далеко от свекрови.
Она моргает быстро и потерянно, осматривается, будто ища поддержки в ком-то незримом, но тут нет никого, кроме нас двоих.
— Ты приехала с Идаром? Где он? — ее голос предательски срывается, но я молчу.
Римма сжимает в кулаке фартук, и ее взгляд из испуганного становится виноватым.
Думаю, именно в этот миг она поняла, что правда вылезла наружу.
Я захожу на кухню неспешно, будто здесь та самая точка, в которую я стремилась всю свою жизнь.
Измятая по дороге фотография опускается на стол. Взгляд Риммы падает на нее, и, увидев изображение, она закрывает глаза, из которых начинают течь слезы.
Ее плечи трясутся, руками она пытается закрыть рот, чтобы не было слышно некрасивых всхлипов, но они все равно прорываются наружу.
— Теперь я понимаю, почему вы так не хотели видеть меня в своем доме, за своим столом. Понимаю, почему не пришли на нашу свадьбу и сопротивлялись тому, чтобы я была рядом вашим сыном. — Я произношу это как робот, чем ужасаю не только саму себя, но и женщину, которая, кажется, скатилась в истерику. — Нелегко смотреть в глаза дочери убитых по вашей указке людей.
— Надя… — ее голос звучит болезненно, как никогда, — дай же объяснить, молю.
— Десять лет, — мой голос тоже срывается. — Столько у вас было времени для объяснений. Но вы нашли его только сейчас.
Мои губы трогает улыбка, но к веселью она и близко не имеет отношения.
— Мы не хотели. Никто не хотел, пойми! Мы не знали ничего! Это все Мурад, отец Аслана!
— Какая разница кто, Римма? Муж, дядя, брат, отец. Вы одна
