Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом - Алёна Скиф
И тогда из тишины выплыл призрак. Не Алисы. Другой.
Маленькая, вся на взводе, в разорванных колготках, с гневом и обидой во взгляде. «Разведенка с двумя малолетками». «Дойная корова».
Слова этого ничтожного менеджера Семенова вдруг вернулись, но не его голосом. А с ясностью факта. Он пытался ее унизить, а описал… ежедневный подвиг. С которым она справлялась. Сама. Меняла колеса в машине. Отводила детей. И не меняла в телефоне детский будильник «для улыбки», потому что его поставила дочка.
«Это мой щит. Мое напоминание о том, для кого я все это делаю».
Удивительно.
Ее «щит» был громким, нелепым, абсолютно нефункциональным с точки зрения менеджмента. Но в нем была сталь. Та самая, которой не хватало позолоченным стенам моего лофта. Та, что заставила ее посмотреть мне в глаза и сказать «нет», когда я требовал его удалить.
Я поставил бокал. Не пить же за призрак.
Вспомнил, как она пыталась вырваться из хватки Артема. Не с плачем «оставьте меня», а с холодным «отпустите».
И как после всего, потирая запястье, заявила, что справилась бы сама. Наверное, справилась бы. Пнула бы его по голени, наорала. Получила бы выговор за нарушение корпоративного спокойствия. Но справилась бы.
Зачем я тогда вмешался?
Ради чистоты рабочего пространства, конечно. Хаос и хамство снижают производительность.
Но это была ложь. Прозрачная, как это окно.
Я увидел в ее глазах не просто гнев. Там была знакомая усталость. Усталость от того, что мир постоянно требует от тебя битвы. За место под солнцем. За уважение. За право просто спокойно дойти до кофемата. За решение стать матерью-одиночкой, на которую возможно будут смотреть косо и шептаться в спину.
И я… не выдержал.
Потребовалось всего три секунды, чтобы этот заученный, безупречный директор «Уюта» растворился, а на его место встал кто-то другой. Кто-то, кто помнил, каково это — быть человеком. Настоящим мужиком.
Я потянулся к телефону, чтобы проверить рабочие письма. Рука сама вывела в поиске внутренней базы: «Ковригина О. А.»
Открылось личное дело. Скудные данные, но даже этого хватило.
27 лет, высшее торговое образование, коммерция и маркетинг. Сейчас работает на должности — мерчендайзер.
Двое детей. Возраст: Год и четыре. Боже.
Ипотека на двадцать лет. Стаж работы в гипермаркете “Уют” — два месяца.
Я выключил экран.
Бессмысленно. Непрофессионально.
Но образ не уходил. Не ее, а… общий.
Картинка: строгий, вечно собранный директор «Уюта» (именно так, с иронией, думала она обо мне, я был уверен) — и этот нелепый, яркий чехол с единорогом в ее руке. И эти несчастные Смешарики, орущие о дружбе посреди кабинета, где обычно обсуждали маржинальность и логистику.
Уголки моих губ снова дрогнули. Не нервный тик. Почти улыбка.
«Уважаю», — сказал я ей тогда.
Странное слово. Не «хорошо», не «принято к сведению». Уважаю.
Я уважал ее упрямство. Ее щит. Ее тонущий корабль, с которого она не сбежала, а продолжала отчаянно вычерпывать воду, сохраняя на палубе смешных пластиковых единорогов.
Я подошел к окну. Где-то там, в этом городе, в какой-то, наверняка, не самой благополучной квартире, она сейчас укладывала своих «малолеток». Читала сказку. Гасила свет. И, возможно, в тишине детской комнаты наконец позволяла себе выдохнуть.
А здесь, в моей безупречной, вымершей крепости, было тихо. Слишком тихо.
Я поймал себя на мысли, что впервые за долгие месяцы эта тишина не казалась победой. Она казалась… просто тишиной. Пустым местом, где даже эхо не задерживается.
Я повернулся от окна, погасил основной свет. Оставил только тусклую бра над баром.
И в полумраке лофта, где все было расставлено по полочкам, внезапно очень четко прозвучала в голове веселая, навязчивая мелодия.
«Улыбнись и маши ручкой! Это-о-о друзья Смешарики!»
— Черт тебя побери, Громов!
Глава 5. У мамы полный бак… усталости
Утренняя эйфория от «победы» и болезненное унижение после инцидента с Артемом быстро улетучились. К вечеру осталась лишь знакомая усталость, свинцом давившая на плечи и виски. Но дома меня ждал надежный «щит», и нужно было туда добраться.
Моя машинка-хэтчбек вздохнула и потащилась в сторону детского садика. В голове вертелись обрывки фраз: «дойная корова»… «очень понимаю того, кто сбежал»… и вдруг, совершенно не к месту, — «уважаю».
Я тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение. Нужно переключаться. Сейчас я не сотрудник «Уюта». Я — мама, идущая на встречу со своей маленькой бунтаркой.
За дверью группы царил привычный хаос.
Воспитательница Марина Ивановна, женщина с лицом вечного подвигá, пыталась натянуть куртку на вертлявого Ваню. А в центре комнаты, на стульчике, восседала моя дочь. Катя в одной сандалии на правой ноге и валеночке на левой, с плюшевым зверьком Лабубу в обнимку, вела с Мариной Ивановной важные переговоры.
— Я не пойду, — заявила она, гладя игрушку по голове. — Лабубу сказала, что она устала. Ей нужен сок. Пепельсиновый. И тогда она, мозможно, согласится надеть втолую валенку.
— Катюша, мама уже пришла, — взмолилась воспитательница, бросая на меня спасительный взгляд.
— Мама тоже устала, — парировала Катя, кивая мне с серьезностью сорокалетней переговорщицы. — У нее тоже, навелное, сока нет.
— О, у мамы полный бак… усталости, — фыркнула я, подходя и опускаясь на корточки. — Привет, командир. Какие условия у Лабубу для окончания боевых действий?
Катя прищурилась, оценивая мою боеготовность.
— Пепельсиновый сок. Тли колобки. И… печенье. То, котолое с мишкой.
— То, котолое с мишкой закончилось утром, когда ты им завтракала, — напомнила я. — Но у нас есть то, которое круглое с дырочкой. И молоко. И дома ждет бабушка с Сережей.
Мысли о бабушке и младшем брате произвели на Лабубу, судя по всему, впечатление. Катя наконец позволила надеть на себя второй валенок и зимнюю куртку, но только при условии, что звереныш поедет домой не в сумке, а у меня на голове.
— Ей так виднее, — закончила дочь и позволила надеть на нее шапку.
Дорога домой, как всегда, включала в себя экстренный заезд в магазин. Список обычно был коротким: хлеб, молоко, фрукты, что-то на ужин. Катя, восседающая в тележке верхом вместе с Лабубу, тут же взяла на себя роль консультанта.
— Мама, смотли, какие сосиски! — тыкала она пальцем в витрину. — Лабубу говорит, они волсебные. От них зубы растут.
— У Лабубу зубов полный рот, ему хватит, — отбивалась я, хватая с полки творог.
— А это? — она уже показывала на полку со сладостями. — Это чтобы не глустить. Ты же сегодня глустная. Я вижу.
Я остановилась и посмотрела на нее. На ее большие, внимательные глаза, в которые, казалось, можно было увидеть
