Стань моей - Лора Павлов
Дома было непривычно тихо. Пахло печеньем и персиками, кухня сияла чистотой.
Неплохой способ вернуться.
Не помню, когда в последний раз дома было так чисто и так вкусно пахло.
— Эй? — позвал я. Услышав тихие голоса наверху, взлетел по ступенькам. На втором этаже застал их троих в игровой.
Эшлан сидела на полу в милом сарафане, по-турецки, с Хэдли на коленях. Держала раскрытую книгу и читала вслух. Пейсли устроилась рядом, положив голову Эшлан на плечо. Я просто постоял, глядя на них.
Мои девочки выглядели спокойными и довольными. Редкость — чтобы они так тихо сидели. Глаза у них слипались, пока они слушали голос Эшлан. Черт, я и сам бы уснул под ее убаюкивающее чтение. Она закрыла книгу и подняла взгляд, заметив меня.
— О, привет. Я как раз собиралась уложить Хэдли на тихий час.
Я подошел ближе, и меня накрыл запах лаванды. Черт, от Эшлан пахло божественно. Я подхватил Хэдли:
— Привет, Сладкий Горошек. Пойдем вздремнем?
Малышка уткнулась мне в шею, и я вдохнул это счастье. Ради этих двух ангелов я и буду пахать дальше. Они заслуживали большего, чем выпало на их долю, и я сделаю все, черт побери, чтобы им стало легче.
Я отнес ее в комнату и аккуратно уложил. Недавно мы перевели ее из кроватки в обычную кровать — так ей куда проще ночами перебираться ко мне. Темно-карие глаза моргнули пару раз, и она постучала пальчиками по щеке — так Хэдли просила поцелуй. Я поцеловал ее, а крошечная ладонь потерлась о мою бороду. Обычно она в этот момент хихикала, но сейчас глазки закрылись. Я положил ее ручку рядом и тихо вышел. Дом выглядел чертовски прекрасно. В игровой — идеальный порядок, у Пейсли в комнате — заправленная постель.
— Быстро уснула? — спросила Эшлан, ставя книгу на полку и идя за мной вниз, на кухню.
— Черт. Значит, все прошло нормально? Дом — загляденье, девочки чистые и довольные. Как тебе это удалось?
— Папа, — оборвала меня Пейсли, спускаясь по ступенькам. — Билли Гребер сказал, что «черт» — это плохое слово. И ругаться при детях нельзя. Правда ведь, Эшлан?
Эшлан поморщилась:
— Ну… правда. Люди иногда забывают.
— Может, ему надо постоять в уголке и подумать о своем поведении, как мы это делаем в школе? — Пейсли уперла руки в бока и подняла на меня бровь.
Я закатил глаза. Да ни за что я не буду каждый раз стоять в уголке только потому, что вырвалось крепкое словцо. Я и так, по-моему, делаю достаточно. Я почти не выхожу в люди, мне приходится заниматься сексом не у себя дома, я позволил Пейсли накрасить мне ногти розовым лаком и выслушивал подколы в части, я сходил в магазин и купил девочкам новые трусики — чего уж точно не ожидал от себя — и обрезаю корочки у сэндвичей, хотя прекрасно знаю: корочка — самая вкусная часть.
Но у любого мужика есть предел.
— Думаю, «угол» для взрослого — это… — я замялся, подбирая слова.
Чертовски тупо.
Глупость.
Бред.
— Не говори, папа. Каждый раз, когда ты ругаешься, ты идешь в угол. Мы не хотим, чтобы Хэдли повторяла плохие слова, когда начнет говорить.
— Ладно, — прошипел я. — Но ты-то сама ненамного старше, откуда, черт возьми, ты вообще знаешь эти слова?
Она подняла два пальца.
— Это будет стоить тебе две смены карточек. В нашем классе дают одно предупреждение, а потом ты вытаскиваешь зеленую карточку. Если повторишь — меняешь еще одну. Извини, папа, но ты уже на желтой, так что иди вот туда и подумай над своим поведением. Тебе повезло, что у взрослых нет перемен, а то бы ты на нее не вышел.
— Да ну? — вздохнул я и отошел к столешнице. — С каких это пор ты стала такой командиршей?
— С рождения, — хихикнула она. — Я пойду наверх и сделаю для тебя карточки. Так тебе будет легче себя вести, когда начнешь их вытаскивать. Билли Гребер вытаскивает кучу карточек.
Она убежала по лестнице, а я только покачал головой. Не успел войти в дом, а уже в углу стою.
Эшлан откинула голову и рассмеялась, когда Пейсли исчезла наверху, мастеря, видимо, свою чертову «цветовую систему» для фиксации моих прегрешений.
— А тебе, значит, смешно? — приподнял я бровь.
— Прости, но вообще идея не такая уж плохая.
— Да ну? — усмехнулся я.
— Что?
— Угол — не такая уж беда. Черт, иногда я бы не прочь побыть пару минут один.
— Я слышала плохое слово, папа! Теперь ты на красной! — донеслось сверху.
Эшлан провела языком по нижней губе, с трудом сдерживая смех.
— Теперь у тебя маневров почти не осталось, дружище.
— Ну конечно, — пробормотал я, облокотившись на столешницу и скрестив ноги в лодыжках, разглядывая ее.
Она заправила за ухо прядь светло-каштановых волос и улыбнулась. Черт, какая же красивая. На ней было желтое платье с тонкими бретелями, открывавшее загорелые плечи. У меня пересохло во рту, и я мысленно выругался за желание коснуться ее.
— Хэдли сегодня немного поговорила, — сказала она, наливая воду в фильтр и убирая его обратно в холодильник.
— Что? Что сказала?
До сих пор Хэдли ограничивалась лепетом, всхлипами и мычанием. Ей почти три с половиной, и я знал, что она должна говорить больше. Педиатр считал, что все дело в том, что Карла ушла, не попрощавшись, и последние месяцы перевернули их жизнь с ног на голову.
Хотя и до этого все было плохо. Их мать была эгоисткой и чаще пьяной, чем трезвой. И, как ни грустно признавать, думаю, это ударило по моей малышке сильнее, чем я хотел себе признаться.
— Она сказала «вуб тя», когда утром проснулась рядом со мной, — улыбнулась Эшлан и покачала головой, будто это было самое милое, что она когда-либо слышала. — А когда я ее одевала и сказала, что ты сегодня приедешь, она сказала «папа».
— Да ну нафиг. Серьезно? — улыбка расползлась по моему лицу, и я не смог ее сдержать.
— Папа! — крикнула Пейсли сверху. — Старайся лучше!
— «Старайся лучше»? — прошептал я Эшлан, качая головой. — Похоже, ближайшие дни будут долгими.
Пейсли сбежала вниз, держа в руках вырезанные разноцветные прямоугольники.
— Эшлан сказала тебе, что Хэдли сегодня немного говорила? — спросила она. Я отметил у нее на голове аккуратную косу, похожую на венок.
— Сказала. Наверное, ты рада, да? — я знал, как сильно Пейсли ждала, когда сестра заговорит.
— Ага! Поиграешь со мной в магнитики? — спросила она, и, клянусь, если бы она попросила солнце, я бы попытался достать и
