Останусь пеплом на губах... - Анель Ромазова
Вот сейчас накрывает. Сносит плотину. Кровь стынет, после принимается кипеть. Органы мои в котле свариваются и перемешиваются. Переворачиваются. Повреждённые ткани, незащитные и нежные, кромсает в мясорубке. Мягкое и эластичное превращается в сухое и хрупкое, чтобы перемолоться в жгучий порошок.
Обнимаю своё тело поперёк солнечного сплетения, там, где больнее всего. Голос Севера, сжатый и рычащий, как взбешенный зверь набрасывается на слух.
Мне невозможно его слышать. Невыносимо рядом быть, зная, что далеко. Зная, что не достучусь в его чёрное сердце. Да и обида, отбивает все желания шагать к нему навстречу.
— А я не сдох, красивая. Вернулся, чтоб тебя терзать. И помогают тем, кто нуждается. С Проскуриным, Каринка, ты расплачивалась за услугу. К чему мне было вмешиваться в развлечения мудака и его подстилки.
— Когда-то ты этой подстилкой надышаться не мог, лживый ублюдок! — претензия высосана из пальца. Недостойна крика, но…Громким тоном выражаю негодование.
Север и притворство – единый организм. Претензии выставляю глупой себе, обманувшейся его любовью. Вкусившей его одержимость как запретный плод. Никто не виноват, что поддалась самообману и позволила мечтать.
Сука! Я же за ним шла слепой марионеткой.
Прикрываю рот, чтобы истерика не рванула солью из глаз.
— Званием ублюдка я горжусь. Знаешь, Змея, мы одинаково лоханулись. Ты же клялась, что вся моя. Душей и телом. Твоё тело продано за гроши и не ебёт только ленивый. Не спросишь, куда едем? — он сжимает губы до белого напряжения, но тем чернее оттеняются тату на шее и, на висках выпячивают вены.
Обострённое и воспалённое зрение улавливает мельчайшие детали изменений. Если раньше Тимур был жесток. Я умудрялась разглядывать свечение тепла. Теперь иллюзии растаяли без шороха. Голос груб и затянут шероховатым мраком, как ржавые петли тех дверей, войдя в которые столкнёшься с неизведанной тьмой.
— Где Ваня? — глаза в глаза не отрываясь держимся. Стальная леска мешает отпустить. А может, мой природный гонор подталкивает резаться о лезвия до самого конца.
Я, даже погибая, натягиваю сучью улыбку на губы.
— Там его точно нет, — осеняется одержимой усмешкой. Медленно. По привычке сохранять мрачную иронию, относительно того, что повидал такое на своём пути. Узрев не, каждый на себе вынесет и сохранит здоровый разум. Я никогда не считала Севера психопатом. Не исключая садистское удовольствие, наблюдать, как я меня корёжит.
Заметив, что весь цвет сходит с моего лица и становлюсь белее простыни, удовлетворённо кивает. Усмешка идентична прежней. Кривая. Перевёрнутая улыбка. Тогда я каждую его гримасу боготворила.
Сейчас и вопреки, продолжаю совершать непростительное и с облегчением, принимая от Севера грубость. Он не изменился. Совсем такой же, как и не уходил.
Как же паршиво. Я себя накручиваю, укреплять стальной каркас. Не получается. Броня натягивается и рушится, так не приживаясь. Не защищая. Соответственно, прикрыться от Тимура нечем.
— Если с Ванькой что-нибудь…ты, — дважды прерываюсь. Безысходность нейтрализуете мятежный дух.
Ничего не случится с моим мальчиком. Ничего. Я так его люблю и оберегаю всей сущностью, что крепче заклинаний сработает. Чушь и бред, но вера не иссякнет, пока я жива. Добить в реплику – Север не жилец — вовсе абсурд. Злить не убиваемого призрака и угрожать лишить его бессмертия…
Твою мать, Карина!
Упрекаю себя. Вслух раздаюсь руганью.
Тимур бесновато зыркает. Давит на газ.
Двигатель, буквально, как турбина реактивного самолёта воет. Вписываемся в поворот с заносом. Мой неосознанный рефлекс сказывается, прежде чем сознание получает предупреждающий сигнал.
Хватаюсь за спинку водительского кресла, кончиками пальцев задев по гладкой скуле. Спаиваюсь с жаром кожи Севера. Чувства и ощущения вразнобой разбредаются. Я, мало того, что не убираю ладонь. Я продвигаюсь дальше, прижимая лоб к подголовнику. Царапаю короткими ногтями его щеку. Глажу, не обращая внимания на внутреннюю тряску.
Чем упорней блокирую, тем сильнее резонируют колокола в голове. Под пальцами трепет долгожданного удовольствия. Простого и доводящего до мурашек. Ощущать Севера и трогать – обманчивый бальзам. Как смягчает, так и шипит кислотными пузырями по покровам.
Тормоза хрустят по днищу, вызволяя поистине сокрушительное землетрясение. Я сгруппирована, потому что сырым комком влипла в сиденье.
На ощупь и вскользь дотрагиваюсь до губ Тимура. Ощущаю секундным затмением, как втягивает запах с моих ладоней. Сначала накрывает своей горячей кистью, прижимая к лицу так неистово.
