Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ) - Арская Арина
Рядом с ней, в своей тарелке, в гречке, ковыряется ложкой задумчивый Павлик. Он поднимает на меня свой угрюмый, взрослый взгляд и тяжело вздыхает.
— Я сегодня сам починю свой шкаф.
— Аллилуйя, — хмыкаю я. — Ты уже месяц со сломанным шкафом живёшь.
— Это всё потому, что его сердце тоже почувствовало! — Аришка вновь прикладывает руку к сердцу и сияет улыбкой, — что надо чинить шкаф.
Я слабо улыбаюсь.
— Какое у тебя сердце чувствительное, Арина.
А после я вновь отворачиваюсь к окну. Никого я не буду ни в чём разубеждать. У меня не осталось сил доказывать нашим детям, что у нас с Арсением больше нет шанса.
Просто нет сил.
Я даже с Ольгой Викторовной, нашим семейным психологом, не стала громко ссориться.
Не стала ни в чём её обвинять, не стала громко и истерично всё обсуждать. Я просто забрала свою сумку в прошлый раз и ушла, и больше возвращаться к ней не планирую.
Как и не планирую поднимать скандал. Не хочу.
И я не стану Арсению говорить про Ольгу Викторовну и про то, что именно она привела в нашу жизнь его распрекрасную и милую Настю.
Зачем?
Что это изменит?
Ничего. Это только покажет отчасти и мою вину в том, что я причастна к появлению Насти в жизни Арсения.
Ведь именно я горячо и твёрдо настаивала на том, чтобы мы с Арсением пошли к психологу. Я его долго и упрямо уговаривала и даже обвиняла в том, что он, что если он не согласится на семейного психолога, то значит, что он не готов спасать наш брак.
А он идти к Ольге Викторовне не хотел. Он как раз из тех мужчин, которые совершенно не верят психологам, но ради меня Арсений уступил.
И в итоге мы развелись.
Да, я не хочу признавать свою неправоту. Сейчас на это у меня нет никаких эмоциональных сил.
Пусть Арсений успокоится рядом с Настей. Пусть Настя вновь его очарует своими манипуляциями и убедит в том, что именно она ему сейчас нужна. И пусть, пусть жизнь идёт своим чередом. Такая, какая есть.
Я сдаюсь.
Я аккуратно складываю влажное ручное полотенце в аккуратный квадрат и кладу его на столешницу. Движения мои медленные, заторможенные.
— Хочешь, я тебе помогу починить шкаф? — предлагает Арина Павлику. — Мне кажется, я точно умею чинить шкафы.
— Это тебе тоже сердце подсказало? — усмехается Паша, не поднимая головы от тарелки.
Я вздрагиваю. На столе, рядом с графином воды, вибрирует мой телефон, а на экране вспыхивает имя — «Анастасия».
Я хмурюсь. Горький привкус появляется во рту. И нехотя протягиваю руку к телефону. Моя ладонь зависает над смартфоном на несколько секунд, но я всё же принимаю звонок. Я даже не успеваю сказать в микрофон смартфона «Алло», как на меня обрушивается шквал истерических воплей.
— Это ты! Ты виновата! Ты довольна? Скажи, ты довольна? Ты мою жизнь разрушила!
Голос Насти — визгливый, надрывный, полный такой настоящей, женской боли, что я на секунду теряю дар речи. Я удивлённо молчу и растерянно вслушиваюсь в её крики.
— Я столько сил потратила! Столько времени! И всё впустую! Ты хочешь сказать, что всё это зря? Вот ответь мне! Ты довольна? Ты всё-таки добилась своего! Ты победила!
Она рыдает. Её прерывистые, хриплые всхлипы оглушают
— Неужели ты никак не можешь понять, что ваш брак закончился? — продолжает кричать Настя. — Это ведь очевидно! Что ж ты никак не успокоишься, стерва?
Вдруг её речь обрывается, и я слышу мрачный и глухой голос Арсения, от которого у меня сердце подпрыгивает к горлу и там начинает бешено и сильно стучать.
Не могу ни вдохнуть, ни сглотнуть.
— Оставь ты уже эти истерики, Настя, — говорит Арсений на той стороне. — Они меня уже утомили.
А потом он уже угрюмо обращается ко мне.
— Извини, Полина, за этот звонок. Не уследил.
У меня руки дрожат. Я крепко зажмуриваюсь, прикусываю кончик языка до боли и тихо спрашиваю:
— Что у вас там произошло?
Но имею ли я право на такой вопрос, если сама утаила важную информацию об Ольге Викторовне?
Неужели Арсений сам добился от Насти честности и правды?
И как тогда мне быть? Сыграть в удивление, когда он признается, что узнал о хитром плане Ольги Викторовны разрушить нашу семью? Прикинуться дурочкой?
— У меня тут возникли кое-какие сложности, — невесело хмыкает мой бывший муж.
Его голос звучит уставшим и каким-то обреченным.
— Какие? — шёпотом спрашиваю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Я подаю в суд. На клинику, — отстранённо отвечает Арсений. — Ребенок, который вынашивает наша суррогатная мать… не имеет ко мне никакого отношения.
Я растеряна. Хлопаю ресницами. А затем хмурюсь и озадаченно потираю лоб. Спрашиваю, и мой голос звучит слабо и неубедительно:
— Как так?
— Ну вот так, — отвечает Арсений. — Настенька решила меня отыметь по полной.
— Неправда! — кричит где-то на заднем фоне отчаянно Настя. — Я просто люблю тебя, слышишь, Арсений? Это всё из-за любви!
И сейчас я понимаю, что должна признаться Арсению. Должна рассказать про Ольгу Викторовну. Про то, что Настя появилась в нашей жизни с её помощью. Но… Я не могу. Не могу раскрыть рот и рассказать правду.
— Ну, всё, это не твоя забота, Полина, — говорит Арсений, и его голос неожиданно смягчается. — Ещё раз извини за этот звонок. Я обещаю, что больше подобного не повторится.
Я должна ему сейчас всё рассказать. Я должна сейчас признать, что моя идея с психологом запустила цепочку необратимых последствий. Я должна. Ему сказать. Должна.
Я открываю рот, но вместо правды говорю Арсению безликое и тихое:
— Мне жаль.
И сбрасываю звонок.
Откладываю телефон, упираясь руками о край холодной столешницы, опускаю голову и закрываю глаза. Делаю медленный вдох и выдох. Воздух пахнет чаем, печеньем и солнечной весной — запахами простого, мирного утра.
Я струсила. И, возможно, поэтому у нашего семейного психолога и у Насти всё и получилось с их мерзким планом.
Я не хотела сама лично решать семейные проблемы и назревший кризис. Лично с Арсением.
Я всё надеялась, что кто-то нам поможет, что кто-то всё исправит, но истина в том, что исправить всё должны были мы сами.
И я этого испугалась. Испугалась, что сами мы ничего не сможем.
— Как у папы дела? Это же был папа? — спрашивает Аришка.
— Похоже, не очень хорошо, — отвечает Павлик.
Я оборачиваюсь и встречаю взгляд Павлика. Он смотрит на меня не отрываясь. Его тёмные, точь-в-точь отцовские глаза, будто видят меня насквозь.
Видят всю мою трусость, всё моё горе, всю мою беспомощность.
Он ничего не говорит. Просто смотрит. И в его молчании — больше понимания и боли, чем во всех криках Насти и во всех уставших словах Арсения.
А за окном, предательски беззаботное, продолжается весна.
— Мам, давай я налью тебе чай? — спрашивает Павлик.
50
Я втыкаю совок в землю. Ладони в садовых перчатках вспотели. Солнце припекает спину через тонкую хлопковую футболку, а внутри меня — холодно и пусто.
— Вот знаешь, англичане мне сразу не понравились, — заявляет моя бывшая свекровь.
Я молчу, с силой тяну корни сорной травы, опутавшей корни молодой чайной розы. Не поднимаю взгляда на Елену Ивановну. Ее тень, длинная и худая, падает на цветник, заслоняя солнце.
— Ведь понимаешь, что творят? — она продолжает разоряться. — Раз Арсений русский и гражданин России, то он ничего не может доказать в суде!
Она тяжело вздыхает и качает головой, продолжая внимательно следить за мной. Я чувствую ее взгляд на своей щеке, цепкий и внимательный.
— Ну, знаешь, Арсений не отступает, — её тон становится одобрительным, почти гордым. — Сейчас его адвокаты выяснили, что в этой клинике было уже несколько похожих историй с подменой эмбрионов, представляешь? И даже… — она понижает голос до театрального шёпота, — с незаконной продажей эмбрионов. Ты представляешь, Полина?
