Сезонна игра - Кэти Бейли
Полные губы, которые просто просятся, чтобы их поцеловали.
— Ты особенная, Мэдди, — говорю я, сиплым от эмоций голосом, едва узнавая себя. — И я сделаю всё, чтобы ты это поняла.
Я наклоняюсь ближе, преодолевая последние сантиметры, отчаянно желая узнать, какова она на вкус.
Она поднимает лицо, глаза закрываются, с губ срывается лёгкий вдох.
— Показать тебе, какая ты красивая, — шепчу я, приближаясь ещё. Глаза у меня тоже уже закрыты.
Потому что она и правда красивая. Моя жена потрясающе красивая.
И я чертовски намерен убедиться, что она это знает.
— Что вы там делаете?! — голос Адама разносится, как удар грома. Жар в моих жилах сменяется холодом, и я распахиваю глаза.
Мы с Мэдди отскакиваем друг от друга — насколько позволяет тесное пространство. Я смотрю на неё: глаза всё ещё горят, дыхание сбивчивое, кожа раскалена, взгляд потерянный.
Я тихо ругаюсь сквозь зубы. Адаму действительно стоило бы последовать совету с той таблички, что дала ему Дот: перестать быть мудаком.
С сожалением провожу большим пальцем по её нижней губе, и она вся содрогается. Затем я наклоняюсь к самому уху и шепчу:
— Похоже, мне придётся показать тебе всё это позже.
И, не дожидаясь ответа, тянусь за дверной ручкой, распахиваю дверь кладовки, в глубине души надеясь ненароком стукнуть ею Адама, этого занудного убийцу романтики.
Не повезло, он стоит чуть поодаль, руки скрещены на груди.
— О, простите, — говорю я с максимально неискренним тоном. Совсем не по-канадски, но сейчас это необходимо. — Мы просто никак не можем отлипнуть друг от друга, правда, Мэдс?
Я обнимаю свою жену за плечи, и она выходит из кладовки следом за мной, щеки у неё красные, как моя хоккейная джерси.
— Именно, — говорит она. И звучит так, будто действительно это имеет в виду. А мне это, опять же, нравится гораздо больше, чем должно бы.
Адам смотрит на нас с такой злобой, что мне впору расхохотаться. В своём дурацком рождественском свитере с бубенчиками, в зелёной шапке, которую Элизабет велела надеть (ради «моды», видимо), и с очками, съехавшими на бок, он до боли напоминает мне сцену с Праздника у Ктограда из «Гринча — похитителя Рождества».
— Ой, чуть не забыл про печенье, — говорю я, протягивая руку вглубь кладовки и доставая поднос с верхней полки. Затем смотрю прямо на Мэдди:
— Ну что, пойдём к остальным, любовь моя? Пора раздавать твоё потрясающее печенье.
Мэдди смеётся легко, по-настоящему.
— Ты хотел сказать наше потрясающее печенье, милый.
Лицо Адама становится таким красным, каким я его ещё никогда не видел, и на миг я даже искренне волнуюсь за его давление. Но в следующую секунду он резко разворачивается на каблуках и выдает предельно зрелое:
— Хмпф…
Пока мы идём следом за Адамом обратно в столовую, я улыбаюсь самодовольно, а Мэдди выглядит одновременно гордой и готовой провалиться сквозь землю.
— Простите за задержку, но обещаю это того стоило.
Забавно наблюдать, как она краснеет, когда все вокруг ахают и охают, разглядывая её печенье. А восторг заслуженный, печенье и правда потрясающее. Она сумела передать невероятные детали: мой пряничный человечек в майке с номером 19 и на коньках, у Дот — блузка и аккуратный низкий пучок, у мистера Грейнджера сигара в руках, а у Джека татуировки на руках и топор наперевес.
А у Элизабет огромное коричневое пятно на кофте и блёстки в сахарной глазури, имитирующей волосы. Возможно, я немного поспособствовал этому образу.
Мэдди берёт пряничную копию себя, задумчиво проводит пальцем по её рту. Почти так же, как я совсем недавно провёл пальцем по её губам. На её лице появляется отстранённое выражение, взгляд мечтательный, затуманенный
Похоже, она надавила слишком сильно, потому что бормочет:
— Ой… Смазала помаду.
Я бросаю на неё многозначительный, горячий взгляд и с удовлетворением замечаю, как в её зелёных глазах снова сгущается темнота.
— Вот на такое выражение лица я бы хотел смотреть почаще, — тихо говорю я.
Глава 22
МЭДДИ
И этот рождественский день, как то волшебное Рождество, когда мне было шесть, становится всё лучше и лучше с каждой минутой.
После горячей сценки с Себом в кладовке (да, никогда бы не подумала, что скажу такое вслух) я чувствую прилив уверенности. Уверенности в себе. Уверенности в том, как меня должны и могут воспринимать в моей собственной семье.
Настолько, что, когда мама отводит меня в сторону после позднего завтрака, я уже готова.
Я стою на балконе, потягиваю имбирно-лимонный чай и любуюсь заснеженным пейзажем, словно сошедшим с рождественской открытки. Хотя, если быть честной, в голове у меня совсем не снег.
Я вспоминаю, как Адам с недоумением смотрел на пряничного человечка с двумя сломанными ногами, которого я ему преподнесла и в которого Себ явно вложил особое настроение. Именно в этот момент мама выходит на балкон.
Она подходит ко мне, облокачивается на деревянные перила и переводит взгляд туда же, куда смотрю я. На поляне возле дома Себ и Джакс колют дрова.
Погодите, я что-то говорила про красоту снега?
Да нет, врала.
Смотреть на Себа зрелище ещё то. Каждый раз, когда он замахивается топором, мышцы под его свитером напряжённо двигаются, а лицо сосредоточено, как у воина перед битвой. И с каждым его движением в животе у меня порхают бабочки, пробиваясь аж до горла. Мужчинам вообще не положено быть такими обескураживающе красивыми. Да и никому, если уж на то пошло.
Он легко расщепляет очередное полено, вытирает лоб рукавом и что-то говорит Джаксу в клетчатой рубашке. Тот смеётся.
— Он и правда, что надо, — говорит мама после нескольких секунд молчания. — Профессиональный спортсмен с лицом с обложки. Уверена, он нарасхват.
— Ещё бы — мечтательно отвечаю я. И весь мой-мой-мой…
Ну, по крайней мере пока.
Но сейчас Рождество. Об этом можно подумать позже.
Мама скрещивает руки на груди.
— Так что, Мэделин. Где подвох?
Я нехотя отрываю взгляд от божественного Себа и перевожу его на мать. Почему-то на ней нет пальто, но помада идеально сочетается с кардиганом. На шее и запястьях жемчуг. На ногах туфли на каблуках.
Она выглядит с иголочки, и как будто готова к бою. Я уже начала удивляться, почему она до сих пор меня не атаковала, но теперь понимаю — выжидала подходящий момент. Себ и Джакс, мои главные союзники, далеко и заняты.
— Никакого подвоха — спокойно отвечаю я.
— И ты правда хочешь, чтобы я
