Пример для подражания - Рейчел Рид
– Хм-м. А на болезнь Паркинсона его обследовали? – сказал доктор Тэйлор.
Затем мы минут двадцать подробно перебирали целый ряд возможных диагнозов: паркинсонизм, ранний Альцгеймер, болезнь Крейцфельда-Якоба, спиноцеребеллярная дегенерация, атаксия Фридрейха, биполярное расстройство с психозом, отравление оксидом углерода, черепно-мозговая травма, ПТСР, социопатия. Доктор Тэйлор подробно расспрашивал об анамнезе Винса, лекарствах, которые он принимал, и его родных. Стив включался в разговор, чтобы подтвердить и дополнить мои описания психиатрических синдромов Винса.
Потом наступила столь длительная тишина, что я подумал, что Саре придется вдвое сократить эту паузу, если, конечно, наша запись пригодится. Я уже собрался прервать молчание, когда заговорил доктор Тэйлор.
Минут двадцать пять он размышлял вслух, после чего сказал:
– Предположение, конечно, смелое, но вы не думаете, что это может быть болезнь Хантингтона?
На следующий день в клинике я отозвал в сторонку Лору Коун, нашу умненькую студентку-практикантку.
– Внеплановая контрольная, – сказал я, после чего проделал с ней то же, что с доктором Тэйлором накануне. Изобразил физические симптомы, кратко пересказал анамнез и в самых общих чертах рассказал историю Винса, разумеется, не называя его имени.
Лора училась на третьем курсе. Права самостоятельно принимать пациентов у нее пока еще не было. Она только что закончила аудиторный курс, и теперь ей предстояли два года клинической практики перед ординатурой. Я понимал, что она вряд ли видела больных Хантингтоном, но знал, что ее проходят на медицинском факультете как одну из основных наследственных болезней. Большинство студентов заучивают наизусть параграф про патологию ЦАГ-повтора, но лишь немногие помнят, что это заболевание сначала проявляется как психиатрическое. Было непонятно, как долго Лора будет докапываться до диагноза, но она задавала очень правильные вопросы.
– Возраст появления симптомов?
– Легкие симптомы – около тридцати лет, более фульминантные – в районе сорока.
– Семейный анамнез?
– Схожие симптомы были у отца.
– Бесконтрольные телодвижения, дискинезии?
– Да, в основном лицо и руки, плюс неустойчивость походки.
Ей понадобилось меньше пяти минут.
Чем больше я узнавал о болезни Хантигтона, тем лучше понимал, что произошло с Винсом. И до убийства, и после него в его поведении было много странностей. Теперь их можно было объяснить с точки зрения неврологии, и вся эта история становилась намного понятнее.
Например, то, что рассказала мне Бренда Маккормик, бывшая пациентка Винса. В ту неделю, когда произошло убийство, ей понадобилось обновить рецепт на лекарство. Клиника была закрыта, и она позвонила Винсу. Он предложил ей подъехать к его дому – он выйдет к ее машине и выдаст рецепт.
Для маленького городка в этом не было ничего необычного. Но поведение Винса показалось Бренде крайне странным. Рецепт был готов, но Винс пригласил ее зайти, чтобы, как он сказал, на кое-что посмотреть.
Это был сверкающий клинок метровой длины, похожий на мачете. На глазах у изумленной пациентки Винс помахал им и принялся расхваливать свое оружие на все лады. «Зачем он мне это показывает? Что-то тут не так», – думала она. Бренда поблагодарила Винса за рецепт и под первым попавшимся предлогом уехала домой.
Что заставило Винса совершить такой нелепый импульсивный поступок? Как известно, при болезни Хантингтона нарушаются исполнительные функции, то есть способность человека управлять своим поведением в соответствии с социальными нормами. Похоже, в тот вечер Бренда стала свидетелем какого-то сбоя. Иначе зачем было человеку, на днях убившему отца и старавшемуся не попасть под подозрение, демонстрировать грозное оружие, которое хранится у него дома?
В основном мне рассказывали, что в неделю убийства Винс выглядел совершенно нормальным. Может быть, именно тогда поражение префронтальной коры головного мозга Винса пересекло определенную неврологическую границу. Может быть, поведение Винса в этот период (убийство отца, странный поступок с Брендой, обычное поведение в остальном) объясняется тем, что поврежденная префронтальная кора начала демонстрировать очевидные признаки дестабилизации.
У меня было очень много вопросов.
Могла ли болезнь заставить Винса поверить собственной лжи о пропаже Долтона, чтобы позволить вести более или менее привычный образ жизни?
Можно ли объяснить болезнью его нелепое бегство из дома, затворничество под соседским крыльцом, бессонницу и злополучный поход в торговый центр?
Может ли развитие болезни позволить нам посмотреть на события той недели иным, более осмысленным взглядом?
Сейчас Винсу пятьдесят лет. У него выраженные симптомы, которые трудно не заметить. Видимо, девять лет назад они были менее заметны. В недели, предшествовавшие убийству, единственными физическими проявлениями были беспорядочная половая жизнь, ненасытный голод и новообретенная неуклюжесть (на танцах он время от времени наступал на ноги партнерам, чего раньше никогда не было). Изменения в поведении – тревожность, депрессию, умеренный алкоголизм – было нетрудно отнести на счет кризиса среднего возраста.
К счастью, диагноз «болезнь Хантигтона» верифицируется генетическим исследованием. Сара позвонила в тюрьму Уолленс-Ридж, чтобы договориться о контрольном посещении для обсуждения нашего клинического подозрения с Винсом. Но ей сообщили ошеломляющую новость – Винса там уже не было. Он угрожал покончить с собой.
Доктор Колин Энгликер – словоохотливый ирландец лет семидесяти с небольшим с мягкими манерами и выраженным гэльским акцентом. На следующий день после того, как я узнал об угрозах Винса, он позвонил мне в клинику. Я и понятия не имел, откуда он взялся.
– Из Белфаста. Через Канаду и Вирджинию, – со смехом сказал он.
На самом деле Энгликер был главным судебным психиатром спецтюрьмы Мэрион в Западной Вирджинии, куда перевели Винса. Несмотря на огромный тюремный контингент, в Уолленс-Ридж не было штатного психиатра, поэтому заключенных с суицидальными наклонностями обычно переводили в Мэрион, где было больше возможностей для работы с ними.
– Вы серьезно? Такая громадная тюрьма, и ни одного специалиста вашего профиля? – спросил я.
– Печально, но факт.
– Что произошло? – поинтересовался я.
– Судя по всему, он собрался порезать себя, – ответил Энгликер. – У него нашли спрятанный в койку нож и записку угрожающего содержания с намеком на то, что он перережет себе артерию. Поскольку он действительно умел это делать, угрозу сочли вполне реальной и приняли соответствующие меры.
– Ужасно. Мы со Стивом были последними, кто виделся ним. Он в порядке? – уточнил я.
– Не беспокойтесь, все обошлось. Нож нашли прежде, чем он сумел им воспользоваться. Он остался цел и невредим.
– Это большое облегчение. Я рад, что с ним все нормально.
– На самом деле, с ним далеко не все нормально. Он в жутком состоянии. Собственно, поэтому-то я вам и звоню.
Позвонив в Уолленс-Ридж, Сара чудесным образом попала на сотрудницу, которая оформляла бумаги на перевод Винса, и, помимо прочего, рассказала ей о моих подозрениях относительно болезни Хантингтона. Сотрудница внесла эту информацию (и мой номер телефона)
