Хрупкое убежище - Кэтрин Коулc

— Тако я люблю.

— Вот и славно. Значит, ты не чудовище. Достань тарелки. Они в шкафу...

Но он уже открыл нужный шкаф.

— Ты и правда лазил тут, да? — обвинила я его.

Он покачал головой, ставя тарелки на столешницу:

— Это самое логичное место. Между плитой и холодильником. Видно же, что тут ты готовишь.

Я уставилась на него, открывая холодильник:

— Ты что, какой-то экстрасенс по домам?

Энсон хрипло рассмеялся:

— Экстрасенс по домам?

Я заглянула внутрь за нужными продуктами — сальса, твердый сыр, салат:

— Ты просто все знаешь о моем доме, даже без подсказок. Наверное, потому что строишь их.

— Возможно, — согласился он, но в голосе пропала нотка юмора.

Я протянула ему сыр и терку:

— Думаешь, справишься?

Энсон нахмурился:

— Вы с твоим братом все время думаете, что я сам себя прокормить не смогу.

Я фыркнула:

— Шеп считает своей обязанностью заботиться обо всех. А я просто не хочу, чтобы ты покалечился о мою терку. Не уверена, что моя страховка на дом это покроет.

Он выдохнул и начал натирать сыр.

Я занялась мытьем и нарезкой салата. Было приятно, что в доме кто-то есть, даже если он молчал. Просто ощущение чужой энергии — уже отрадно.

— Достаточно? — спросил Энсон.

Я кивнула:

— Переложи в миску. Думаю, ты и так знаешь, где они.

Энсон безошибочно открыл нужный шкаф.

— Жутко, — пробормотала я.

Он достал две миски, переложил сыр в одну и поставил другую рядом с моей разделочной доской. Его рука слегка задела мою — в тесной кухне это неизбежно. Но даже этот мимолетный контакт кожи вызвал приятную дрожь.

Энсон поднял банку с сальсой, нахмурившись:

— Что за марка?

Я замерла:

— Марка?

Он кивнул:

— Раньше такую не видел.

Я поставила нож, повернулась к нему, изображая ужас:

— Энсон Бартоломью Каттиган!

Его губы дернулись сильнее:

— Ты же знаешь, что это не мое имя?

— Я не знаю твоего полного имени, а для драматического эффекта нужны были три слова.

— Энсон Саттер Хант.

Теперь нахмурилась я:

— Черт, вот это имя. Но суть не в этом. В этом доме не едят покупную сальсу.

Он ухмыльнулся. Не совсем улыбка, но даже лучше — легкий изгиб губ под густой щетиной. Я представила, как эта щетина ощущается при поцелуе, как бы... Стоп. Нет. Туда я не полезу.

Я взяла у него банку и открыла:

— Это сделано из помидоров, перца и лука из сада Норы. А специи — смесь, которую Лолли оттачивает уже много лет.

Энсон сунул палец в банку.

Я ахнула:

— Ты не посмел.

Он облизал палец и довольно поднял брови:

— Черт, Безрассудная. Вкусно.

Я сглотнула, отвернувшись от его рта:

— Я же говорила.

Таймер зазвенел, спасая меня от полного самоунижения. Я быстро разложила тортильи на тарелки:

— Хочешь пива?

— Я не пью.

Я взглянула на него, протягивая тарелку:

— О. У меня есть кола, вода, молоко, апельсиновый сок.

— Кола пойдет, — пробурчал он, принимая тарелку.

Я взяла для него банку колы, себе — «Корону», но замерла. Хотела уже изменить план, но Энсон опередил меня:

— Пей. Из-за этого я в запой не сорвусь.

Я прикусила губу, но взяла пиво:

— Не хотела быть грубой.

Энсон открыл мультиварку:

— Был сложный период. Слишком налегал на бутылку, вот и вычеркнул алкоголь вообще. Так проще — нет риска.

Он жестом предложил мне первой накладывать еду.

Я разложила курицу по тортильям:

— Это требует силы воли.

Энсон пожал плечами, накладывая себе:

— Большую часть времени не тянет. А когда тянет — это как раз повод не пить. Заменил на имбирное пиво.

Я уселась за барную стойку напротив него. Столько хотелось спросить, но язык не поворачивался:

— Иногда так хочется заглушить боль хоть чем-то.

Энсон открыл банку и сел рядом:

— Ты говоришь, как человек, который сам через это прошел.

Я наполнила свои тако сыром, салатом и сальсой, делая вид, что занята — лишь бы не встречаться с ним взглядом.

— Не веществами, — тихо сказала я. — Но после смерти моей семьи мне пришлось просто выключить все. Я не могла смотреть на фотографии, трогать памятные вещи. Я притворялась, что их никогда не существовало.

Я впервые произнесла это вслух. Призналась, что столько лет стирала из головы собственную семью.

Энсон молчал. Тишина клубилась между нами, словно живая.

Я заставила себя поднять на него глаза. Ожидала отвращения. Или хотя бы осуждения. Но в его синих с проседью глазах я увидела только понимание.

— Иногда единственный способ остаться живым — притвориться, что ничего не случилось, — тихо сказал он. — Со временем можно начинать впускать это понемногу. Но если сделать это сразу — можно захлебнуться в своей боли.

У меня на языке вертелся вопрос: что он потерял? кого? Но я не хотела разрушать этот дар, который он мне сейчас дарил. Понимание. Ощущение, что я не одна.

Четырнадцать лет я жила среди людей. В доме Колсонов никогда не было тихо — всюду кто-то суетился. Но глубоко внутри я все равно чувствовала себя одинокой. Как будто никто до конца не понимал, через что я прошла.

Но боль в глазах Энсона говорила о том, что он понимает. Я смогла выложить перед ним то, за что мне было стыдно больше всего и он понял. Это был один из величайших даров, что я получала в жизни.

Я сделала глоток пива, пытаясь проглотить комок в горле:

— Все равно чувствую себя виноватой. — Особенно из-за того, что в последние минуты с Эмилией мы ссорились из-за какой-то дурацкой футболки.

Энсон внимательно смотрел на меня:

— Для тебя этот дом — искупление?

Я задумалась. Хотела быть честной — хотя ответ и не особо мне нравился. Наконец покачала головой:

— Это мой путь к покою.

Вот и правда. Восстанавливая викторианский дом, я пыталась найти способ отпустить свою семью, но при этом сохранить их в себе. Попытка впервые за долгое время обрести настоящий дом.

Энсон медленно кивнул:

— Нет большего дара, чем покой.

В его словах была сила. Особенно потому, что говорил их человек, который этот покой еще не нашел