Сезонна игра - Кэти Бейли
— И на лыжах, и на сноуборде. Рядом с домом был курорт, и всё детство провёл на склоне. Обожаю. Но борд больше.
— Прекрасно, — улыбается Элизабет. — У нас будет ещё один профи среди экстремалов.
— Ты должен пойти с нами: со мной, Элизабет и Джаксом, — усмехаясь говорит Адам. — А то с Мэдди, как всегда, застрянете на холме.
Элизабет смеётся, как колокольчик.
— Я поеду один, — тут же бурчит Джакс, по выражению его лица ясно, что провести время с Адамом вызывает у него отвращение. И я ценю это.
А я натягиваю вежливую улыбку.
— Я, пожалуй, пропущу. Себ прав, я плохо спала.
Лучше проткнуть себя лыжной палкой, чем слышать, как они смеются, когда я качусь кубарем вниз по склону.
Дот бросает взгляд на внука, а потом нежно кивает мне:
— Глупости, дорогая, — говорит Дот. — Я буду с тобой на горе для новичков.
Элизабет и Адам тут же прикрывают рты, пряча смешки.
Спасибо, бабуля, но твоё сочувствие — это смертный приговор.
— О, нет, я просто…
— Испечёшь со мной рождественское печенье, — говорит Себ. Он оглядывает стол. — Я бы с радостью пошёл кататься, но у меня в контракте с НХЛ прописан запрет на склон. Видимо, мои конечности слишком ценны. А Мэдди любезно предложила провести день со мной. Я с благодарностью принимаю.
— Ну конечно, — кивает Дот. — Наслаждайтесь уединением, молодожёны.
Адам выглядит раздражённым. Как минимум.
А я чувствую себя так, будто стою на вершине мира.
Потому что знаю: у Себа сейчас нет контракта.
Значит, он выбрал меня, а не сноуборд.
Глава 20
МЭДДИ
На первое Рождество после того, когда мы переехали в дом моего отчима и Джакса, я была в ярости.
Каждая клеточка моего шестилетнего тела протестовала, я злилась, что мама не разрешила мне включить мой рождественский диск “Праздничные песни Диснея”, чтобы у её нового мужа не разболелась голова; боялась, что Санта-Клаус не узнает, что у меня теперь другой адрес, и не принесёт подарки; и страшно расстраивалась, что мне не позволили повесить моего старого снеговика-носок на дверную ручку, как я делала раньше. В этом новом доме был настоящий камин, с четырьмя одинаковыми белыми пушистыми носками, аккуратно развешанными по краям.
Мама меня бросила, отчим всё испортил, а новый «старший брат» был противным и вонючим. Я была уверена, что это будет худшее Рождество в истории. Настоящая катастрофа. Трагедия. Безобразие вселенского масштаба (да, я была театральной актрисой, если вы ещё не поняли).
Но потом, в рождественское утро, восьмилетний Джакс влетел в мою комнату в пижаме с Соником и двумя огромными, доверху набитыми рождественскими носками в руках. Оказалось, что в его доме, который теперь был и моим домом, не нужно ждать, пока проснутся взрослые, чтобы открыть подарки из носка.
Глаза у меня стали круглыми от восторга, и мы с Джаксом с визгом накинулись на свои носки. Потом завалились в мою кровать и набили животы шоколадными Сантами. К тому времени, как взрослые наконец проснулись, и мы спустились к ёлке, чтобы открыть остальные подарки, мы уже были на грани сахарного безумия и хохотали как ненормальные.
День становился только лучше: у меня появился брат, с которым можно было вместе распаковывать подарки; на столе стояла миска с конфетами Ферреро Роше — бери, сколько хочешь; и в подвале оказался огромный телевизор, куда круче, чем тот маленький, что был у нас раньше, идеально подходящий для просмотра новых DVD.
К концу дня я забралась в постель счастливая, довольная и с новым лучшим другом в лице моего сводного брата. Всё, что раньше казалось чужим, не своим и неправильным, вдруг обрело смысл. Стало на свои места. На правильные.
Вот такое у меня сегодня ощущение от этого рождественского утра.
— Тебе точно удобно? — спрашиваю я, кладя руку на плечо Себа. Его большое тело устроилось на полу у моих ног, так как на диване не хватило места, и он, как всегда, великодушно сел вниз.
Он тянется вверх, переплетает пальцы с моими и оставляет руку на месте. Просто от прикосновения его шершавых подушечек к моей коже меня пробирает дрожь.
— Более чем, — говорит он, откидываясь назад и укладывая голову мне на ноги. Его светлые волосы рассыпаются по моим колготкам, и мне с трудом удаётся сдержать желание запустить пальцы в эти мягкие пряди.
Я просто улыбаюсь. Мы все собрались у ёлки, попиваем мимозы (вернее, Себ и я — апельсиновый сок, с тех пор как пережили жуткое похмелье после свадьбы, ни капли алкоголя), и ждём, когда Дот начнёт раздавать подарки.
— А этот для Элизабет, — почти зловеще произносит Дот, облачённая в красный флисовый халат, шапку Санты и тапочки с эльфийскими ушками, сверяясь с биркой и передавая светло-голубой пакет от «Тиффани».
Бриллианты для чёрной алмазной лыжницы. Как оригинально (саркастический взгляд в камеру).
— О, Адам, не стоило, — томно выдыхает Лиззи, поглаживая уши, украшенные сверкающими серьгами, и с обожанием рассматривает подвеску, сверкающую в белой папиросной бумаге. — Ты ведь только на прошлой неделе подарил мне эти серёжки.
Адам улыбается ей. Улыбка хорошая, знакомая. Когда-то я любила эту улыбку. Но она ничто по сравнению с той, что бывает у Себа. Когда глаза у него становятся мягкими, уголки рта обрамляются «скобками», как будто выделяя улыбку, чтобы ею любовались.
— Рождество, — говорит Адам. — В мой долг входит тебя баловать.
Пальцы Себа крепче сжимают мои, и я в ответ сжимаю его ладонь. Обмен подарками — то, чего я боялась больше всего. Видеть Адама и Элизабет, сияющих от счастья, пока он осыпает её знаками внимания. Точно так же, как когда-то меня. Подарки мне не важны, я больше ценю время и заботу. Но всё равно не хотела проходить через это.
Только вот, к моему удивлению, мне абсолютно всё равно, что делают Адам и Лиззи. Пусть он сочиняет для неё сонеты, затмевающие Шекспира, мне плевать.
Знаешь почему?
Потому что мне настолько хорошо с Себом! Вчера мы весь день пекли рождественское печенье и пряничных человечков с лицами членов семьи под весёлую музыку. Оказалось, что Себастиан Слейтер не только знает слова песни «All I Want for Christmas is You», но и отвратительно печёт и ещё хуже украшает печенье. Мы в итоге организовали конвейер: я украшала, он паковал, и всё сложили по коробкам на ночь.
Особенно я смеялась, когда Себ «случайно» отломал ногу у печеньки-Адама и скормил её терьеру Дот, Поркчопу.
— Лыжная травма, — произнёс
