Невеста для чудовища - Ева Туманова
Я ставлю пузырёк на место, закрываю дверцу шкафчика над раковиной. Дубовский-в-отражении смотрит мне прямо в глаза, так, что я чувствую себя бабочкой на булавке, намертво пришпиленной к чёрному бархату. Дубовский-в-реальности стоит за моей спиной, так, что мои лопатки касаются его груди.
Он медленно отводит волосы с моей шеи, и я невольно наклоняю голову в сторону. Совсем чуть-чуть, незаметное движение. Но он чувствует его, и голубые глаза вспыхивают такой страстью, что меня обдаёт жаром. Я гляжу в его отражение, как завороженная. И тогда он склоняется ниже, не отрывая от меня взгляд.
— Что ты делаешь? — выдыхаю я. Мне нужна пауза, чтобы хоть немного успокоить дыхание, хотя бы самую малость вернуть себе самообладание. Всё моё тело обратилось чувствительной струной, и я боюсь, что оно зазвенит, если Дубовский дотронется до него.
Он улыбается так, что я обречённо понимаю — всё. Его больше не обмануть. Не оттолкнуть напускным равнодушием, не разыграть карту ледяной королевы. Дубовский чувствует мою тягу к нему так же отчётливо, как и я. Два разноимённых заряда должны столкнуться. И если этого не происходит, значит, сам мир прекратил существовать.
— То, что хочу, — отвечает он и легонько касается губами моей шеи. Судорожный вздох вырывается из моей груди, по коже разбегаются разряды тока. Там, где он прикасается, кожа пылает огнём, вспыхивает, как маленькие солнца. Я дышу так часто, что не могу толком вдохнуть и только надеюсь, что не задохнусь здесь, в его руках, скользящих по моей талии, стоя на холодном кафельном полу. Поцелуи становятся настойчивее, я прикрываю глаза, отдаваясь ощущениям, моя рука зарывается в волосы Дубовского, гладит его висок.
Приятная истома охватывает всё моё существо, я испытываю… нетерпение. И широко распахиваю глаза, не веря самой себе. Дубовский замечает перемену. Он разворачивает меня к себе, подцепляет подбородок пальцами и пристально смотрит мне в глаза, замерев в миллиметре от моих губ. Я дрожу в ожидании, и, когда думаю, что этого уже никогда не произойдёт, он целует меня. Сперва осторожно, жалея мою разбитую губу. Но чем дальше, тем слабее его самоконтроль, тем больше страсти в его поцелуях, доводящих меня до исступления. Я хватаю воздух украдкой и сжимаю его затылок, ласкаю, мечтая, чтобы туман в моей голове никогда не рассеивался. Рука Дубовского скользит вниз, задирает край моей юбки и я чуть ли не вскрикиваю, когда он касается моего обнажённого бедра. И вместо того, чтобы стыдливо отшатнуться, только прижимаюсь к нему сильнее.
Он издаёт такой рык, что у меня внутри что-то переворачивается. Подхватывает меня под бёдра и усаживает на стиральную машинку, широким жестом смахнув с неё всякий хлам. Дубовский вклинивается между моих ног, вжимается в меня и целует так, что мне на секунду кажется, будто моё сердце разорвалось. Внутри меня всё пылает и пульсирует, никогда раньше я не подозревала, что способна испытывать такое сильное возбуждение, что оно начисто перекрывало всё на свете. Руки Дубовского сжимают меня и мнут, мои ладони скользят по его спине, ощущая напряжённые мышцы. Цепочкой коротких сильных поцелуев он пробегает по моей шее, спускается ниже, расправляясь с надоедливыми пуговицами, касается губами ключиц.
Его ладонь накрывает мою грудь. И когда мы оба задерживаем дыхание, за дверью раздаются шаги. А затем и стук. Мы отрываемся друг от друга и таращимся, как преступники, застигнутые на месте преступления. И вдруг оба прыскаем со смеху.
— Чувствую себя школьником, — шепчет Дубовский мне на ухо и открывает дверь.
Он возвращается почти сразу, готовый к продолжению. Но я уже успела прийти в себя. Возбуждение схлынуло, оставив после себя неприятное послевкусие: немного стыда, растерянность, полнейшее замешательство. И решимость не допускать такого в будущем. Дубовский — известный бабник, понятное дело, что он умеет соблазнять и знает, как действовать, чтобы достичь своего. Но я не могу стать очередной тряпичной марионеткой. Даже если мне очень хочется, до трясущихся коленей и влажных ладоней.
И уж точно мой первый раз не должен произойти в родительской ванной. После жуткой драки. С разбитой губой. В чужом платье. С чужим человеком.
Возможно, во мне говорит наивность, какая-то почти детская романтическая сентиментальность. Но я не хочу её отпускать. Мне кажется, что с её потерей я утрачу что-то очень важное, что всегда было частью меня. Взгляну на себя со стороны и удивлюсь: кто это? Я не знаю её.
Дубовский наклоняется ко мне, но я отшатываюсь. На его лице проступает понимание.
— Вот как, — сухо говорит он, отдаляясь. — Значит, снова играем в ту же игру?
— Я не играю. Не имею привычки. — Я скрещиваю руки на груди, будто защищаясь. Хочется выстоять. — Не надо судить меня по себе.
Он слегка кривится. Мой укол достиг цели, но он слишком слаб, чтобы задеть по-настоящему. Я вижу это по расслабленному лицу Дубовского, по тому прищуру, с котором он разглядывает меня, как экзотическую зверушку или занятную головоломку.
— Ты понятия не имеешь, кто я такой, киса, и какими мерками меряю.
— Мне хватает того, что я вижу.
— Интересно послушать, — рассеянно бросает он, поглядывая на часы.
— Ты думаешь, что все на свете в восторге от того, что им приходится плясать под твою дудку, — запальчиво начинаю я. — Думаешь, что всё контролируешь и всем управляешь, что имеешь право на что угодно.
— Пока верно, — кивает Дубовский. Уголок рта дёргается намёком на улыбку.
— Но так будет не всегда, — говорю я, понижая голос до свистящего шёпота. Синие глаза напротив застывают. — Однажды ты столкнёшься с тем, что не сможешь подчинить и подмять. И оно тебя уничтожит. Потому что ты не знаешь и не можешь ничего, кроме как упиваться властью, тебе просто не знакомы другие стороны жизни, ты понятия не имеешь, как в них существовать.
Едва заметная тень растерянности пробегает по его лицу, на секунду делая его уязвимым — и моё сердце толкается в грудную клетку. Но Дубовский стискивает зубы, на его челюсти играют желваки. Он презрительно
