Амнезия. Играя без правил - Сэлли Собер
Он чуть сжимает мои руки, шепчет так, чтобы слышала только я.
— Ты — моя вселенная, мышка. Спасибо, что выбрала меня.
— Я не выбирала, — отвечаю так же тихо, расплываясь в улыбке. — Я просто не могла не выбрать. Ты ведь знаешь.
— Тогда, по праву, данному мне законом и традицией, объявляю вас мужем и женой! Влас, вы можете поцеловать невесту!
Не дожидаясь конца фразы, Влас притягивает меня к себе. Поцелуй выходит долгим, глубоким, полным чувств. В нём — и страсть, и нежность, и обещание, и благодарность.
Когда мы отрываемся друг от друга, я смеюсь, чуть краснею под взглядами гостей.
Оборачиваюсь — вижу отца в первом ряду. Он стоит, сложив руки на груди. Серьёзен. Не рад. Но теперь он ничего не контролирует. Теперь есть две ячейки, отличные друг от друга. Я и Влас, и отец.
Влас замечает мой взгляд, чуть сжимает мою руку.
— Всё хорошо? — шепчет.
— Да, — киваю уверенно. — Всё именно так, как должно быть.
Отец ловит мой взгляд. Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Его лицо остаётся непроницаемым, но в глазах мелькает что-то новое — не враждебность, а скорее признание факта: правила игры изменились. Он чуть приподнимает подбородок — едва заметный жест, который можно расценить как знак принятия ситуации.
Я отвечаю ему коротким кивком — без эмоций, просто констатация факта: да, теперь всё по-другому.
Ведущий объявляет первый танец молодожёнов. Звучат первые аккорды — лёгкая, воздушная мелодия. Влас протягивает мне руку, слегка кланяется с ироничным поклоном.
— Миледи, осчастливьте меня танцем?
Я кладу ладонь на его плечо, другой беру его за руку.
— Только не говори, что ты вдруг научился танцевать вальс, — улыбаюсь.
— О, я не стану врать, — подмигивает Влас. — Но я постараюсь не наступить тебе на ноги.
Мы выходим в центр зала. Влас уверенно ведёт, и, к моему удивлению, двигается легко и плавно. Я расслабляюсь, отдаюсь музыке, смотрю в его глаза — в них ни тени сомнений, только уверенность и радость.
Вокруг нас гости расступаются, образуют круг. Кто-то аплодирует, кто-то подпевает, кто-то снимает на телефон. Но нам всё равно. Есть только музыка, его руки на моей талии, наши взгляды — и ощущение, что всё наконец встало на свои места.
— Невеста не будет против, если после танца мы ненадолго спрячемся в беседке за домом и я её трахну как следует хорошему мужу? — Закусывает мочку уха. Музыка как раз прекращается, и я киваю, закусывая губу.
Влас улыбается — по-хищному, но в то же время так нежно, что сердце пропускает удар. Он берёт меня за руку и, не оборачиваясь на гостей, ведёт через зал к боковой двери, ведущей в сад.
Мы выскальзываем в прохладную вечернюю тишину. Воздух пахнет цветами и свежей травой, вдали мерцают гирлянды, протянутые между деревьями. Беседка в глубине сада — именно такая, как я люблю: увитая плющом, с мягкими подушками на скамьях и видом на пруд с лилиями.
Как только мы оказываемся внутри, Влас закрывает дверь, поворачивается ко мне и притягивает к себе.
— Наконец-то, — шепчет, проводя пальцами по моей щеке. — Только ты и я. Как и должно быть.
Целую его в ответ — сначала легко, потом глубже, отдаваясь моменту. Его руки скользят по моей спине, прижимают крепче.
Обнимаю его за шею, прижимаюсь всем телом. Вдалеке доносятся звуки музыки, смех гостей, но здесь, в этой беседке, есть только наше дыхание, стук сердец и ощущение абсолютного, безоговорочного счастья.
Эпилог
Аделина.
— Я буду извиняться перед тобой всю жизнь, моя любимая. Каждый день, каждую секунду. Я виновата перед тобой. Я не должна была говорить ему этот чёртов адрес. И я больше всех хотела, чтобы ты побывала на моей свадьбе, понянчилась с Олеськой, узнала моего Власа... Я реву, а Добрынин просто молча прижимает меня к себе. Но ты здесь, и это только моя вина...
Холод кладбищенского воздуха пробирает до костей. Но мне не холодно. Мне больно. Каждый раз, когда я прихожу к ней, мне больно. Но она меня отпускает. Ведение прекратились, и мне легче. С каждым днём. С каждым приходом сюда.
Смотрю на фотографию на памятнике — она улыбается, как всегда. Длинные волосы, ямочки на щеках, взгляд, полный тепла. Моя лучшая подруга. Моя Глаша.
Влас стоит рядом, не отпускает мою руку. Его молчание — не равнодушие, а понимание. Он знает: слова здесь не нужны. Нужно просто быть рядом.
— Она бы порадовалась за нас, — шепчу, вытирая слёзы. — Правда?
— Конечно, — тихо отвечает Добрынин. — Она любила тебя больше всего на свете. И хотела бы видеть тебя счастливой.
— Я счастлива, — киваю. — С тобой. С Олеськой. Но без неё... Это как будто часть меня всё ещё здесь, рядом с ней.
— Это нормально, — Влас поворачивается ко мне, берёт за плечи. — Память — это не груз. Это связь. Она не оборвалась со смертью. Ты всё ещё можешь с ней говорить. Делиться. Помнить.
Смотрю на памятник ещё раз. В груди всё ещё тяжело, но уже не так, как раньше. Боль не ушла, но она перестала быть удушающей.
— Теперь к отцу. — Выдыхаю с хрипом. — Я знаю, ты считаешь, он заслужил... Но он мой отец.
— Идём, мышка. Я буду делать всё, что заставляет тебя чувствовать себя лучше.
Моего отца убили через год после того, как я родила Олесю. Очередные разборки. Он опять куда-то влез и получил по заслугам. Но я его любила. И люблю. Он всё-таки мой отец.
Подходим к скромному памятнику. Никаких пафосных надписей — только имя, даты жизни и маленькая гравировка в виде шахматной фигуры: отец обожал шахматы, учил меня играть с детства. Помню, как он терпеливо объяснял ходы, а я всё норовила передвинуть ферзя как коня. Он смеялся, целовал меня в макушку и говорил: "Ладно, принцесса, давай по новым правилам".
Опускаюсь на колени, провожу пальцами по холодным буквам. Воспоминания накатывают волной: вот он ведёт меня в первый класс, вот учит кататься на велосипеде, вот строго отчитывает за двойку по математике… Да, он был далёк от идеала. Да, его выбор привёл его сюда. Но он был моим отцом — со всеми ошибками, слабостями и редкими, но такими тёплыми моментами любви.
— Привет, папа, — шепчу, и голос не дрожит. — Я пришла. Привела с собой Власа. Ты бы разозлился, что он тут. Но привыкай. Мы теперь всегда вместе. Олеську приведу
