Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова
В глубине души понимаю: если бы причина была только в этом, не согласилась бы остаться, даже умоляй меня Федор Михалыч на коленях. Есть еще одно обстоятельство, о котором я не собираюсь рассказывать ни Гевельсу, ни кому-либо еще. Фактор, в последний момент ставший решающим.
И мне хочется чертыхнуться вслух, когда спустя секунду, не дав Максу ответить, этот фактор уверенно входит в кабинет. Загораживает проход широкими плечами в форменной куртке. Окидывает нас с Гевельсом мрачным взглядом, и, заменив приветствие сухим коротким кивком, решительно шагает к моему столу:
— Ваши рапорты по делу Кузина, Алина Владимировна.
Последние два слова звучат чуть громче и четче остальных. Кажется, это первый раз, когда Костя называет меня по имени и отчеству, вместо привычного «Мальвина». Месяц назад я бы дорого за это отдала, но сейчас от этого обращения в груди что-то неприятно сжимается и замирает. Когда Семенов кладет документы на край, стола, я пользуюсь этим, чтобы отвести взгляд.
Поручения в этот раз были напечатаны на голубых листах — розовые кончились. И то ли я была права в том, что цветные документы заметнее и исполняются первыми, то ли оказались правы тяжкие опера, говоря, что мои получения в их отделе с некоторых пор рассматривают вне очереди. Сейчас это не так уж важно.
Не будь здесь Максима, я бы ответила Семенову что-нибудь столь же ранящее. Или обсудила результаты рапортов. Или спросила о том, какой вопрос он задал Тихомирову. Но в присутствии краевого коллеги приходится пробормотать бесцветное «спасибо». Костино «обращайтесь» в ответ получается холоднее морозного ветра, который снова бьет в стекла, никак не желая утихнуть.
Посчитав разговор на этом оконченным, Семенов собирается уйти, и это было бы лучшим вариантом. Но Гевельс, с его радиационной самоуверенностью, косит взгляд на верхний рапорт и останавливает Костю насмешливым вопросом:
— Начальник тяжких теперь лично работает по поручениям следователей? Или это только убийства Кузина касается? Зачем вы лезете в это дело, даже спрашивать не берусь.
Сама я не вижу в этом ничего удивительного. Большинство грезит о руководящих должностях, желая кем-то командовать. Семенов, кажется, стал начальником, для того чтобы самому решать, по каким делам работать, а какие — поручить кому-то из оперов отдела. У него в приоритете контроль. Максу, для которого работа, прежде всего — средство реализации амбиций, невдомек, что есть люди, для которых между работой и жизнью стоит знак равенства. Такие люди редко оставляют брошенные вслед колкости о своем профессионализме без ответа.
Шаги у Кости широкие. Он уже почти у двери, и слова Гевельса заставляют его медленно обернуться. Его лицо не выражает агрессии, но мне отчего-то становится страшно. Я ведь знаю, как эти двое друг друга не любят. Только драки сейчас не хватало. Но отвечает Семенов с кривой усмешкой и нескрываемой иронией:
— И не надо. — Он делает в нашу сторону пару неторопливых шагов. Не сводит с Максима взгляда: — А то мне придется врать о том, что после того, как вы беспричинно отстранили мой отдел от дела МИГ, мне больше нечем заняться.
Я как никто другой знаю цену кривым усмешкам. Они — своего рода предостережение, обещание надвигающихся проблем. И Костина усмешка — не исключение. В ней действительно есть угроза, только пока слишком расплывчатая, не каждый поймёт. Гевельс понял бы, но он ослеплен самоуверенностью, поэтому продолжает беспечно покачивать ногой и нарываться на неприятности:
— Вы ведь и без того знаете причины, — хмыкает он. — Мне осталось только их доказать.
Это он зря. Еще пара шагов — на этот раз быстрых и четко выверенных — и Семенов оказывается над ним. Макс настороженно замирает, осознав, наконец, что все его предыдущие действия хорошо укладывались в девиз «слабоумие и отвага». Я тоже не шевелюсь в ожидании неизбежного. Уже представляю, как Костя поднимает Гевельса со стула за шиворот, но вместо этого его усмешка превращается в улыбку, больше напоминающую дерзкий оскал:
— Ну так доказывайте быстрей, — снисходительно разрешает он застывшему противнику. — А то прослушка и наружка бесят уже, знаете ли.
Когда Семенов уходит, ни я, ни Гевельс, не просто не решаемся сказать вслед хоть что-то, но, кажется, даже не дышим. А остаток дня мне не дает покоя мысль, что Костя сам пришел ко мне с рапортами, хотя легко мог передать через подчиненных. Что именно он хотел сказать и передумал из-за присутствия в кабинете Макса?
Как бы там ни было, новых попыток поговорить он больше не предпринимает.
Глава 14
Обещание-ловушка
Clubbed to Death — Maxence Cyrin
Создание праздничного настроения — новый вид прокрастинации, которому с утра предается Скворцов. Я успела допросить трех свидетелей, сшить два тома дела, смотаться туда-обратно в изолятор к Невзорову и помочь Данилу с объёмным осмотром документов. Захар, в свою очередь, успел вырезать из черновиков процессуальных документов гору кривоватых снежинок. Часть из них уже приклеена к оконным стеклам, вторая — за нитки подвешена к светильникам, а третья — всё ещё возвышается стопкой на его столе.
— Скворчонок, ты мог хотя бы фототаблицу с осмотром трупа не использовать? — ворчу я, хотя и понимаю, что переубедить Скворцова в его стремлении украшать мир — гиблое дело. — Или хотя бы не вешать ее над моим столом?
Ничуть не проникшийся моим недовольством Захар только головой качает и принимается за новую снежинку:
— Нет в тебе, Малина, чувства прекрасного. — От усердия он даже высовывает язык. — Лучше бы помогла.
— У тебя через два дня истекает срок по триста восемнадцатой, — напоминаю я. — Как бы не пришлось потом тебе помогать, как обычно, сдавать дело в последний момент.
Но Захар, как бабочка — однодневка. До сдачи дела время еще есть, и сейчас он, напевая что-то отдаленно похожее на «В лесу родилась елочка», продолжает беззаботно заниматься ерундой. А я, кажется, успела настолько свыкнуться с его ленью, что стала воспринимать ее как нечто неприятное, но естественное и непреодолимое. Как ветер, снег или лед на крыльце отдела.
Над столом лениво кружится на нитке самая неприглядная из Скворцовских снежинок, а я думаю о Семенове. Я вообще о нем в последнее время думаю подозрительно много и успела прийти к выводу, что вернуться в краевое управление, даже раскрыв дело МИГ, не смогу. Потому что Костя останется здесь — незакрытым гештальтом, магнитом, к которому меня
