Изящная ложь - Ана Карана

— Не получится, — подтверждаю я. — Прости, Алёнка. Я что-то набрался.

— Что случилось? — она смеряет меня изучающим взглядом, тонко почувствовав моё расшатанное настроение. — Вы поругались с Миланой?

— Типа того. Мы разводимся.

Алёна округляет глаза и прячет изумление за глотком коктейля. Чешет висок длинным острым ноготком с чёрным лаком и осторожно спрашивает:

— Это из-за меня?.. Из-за того, что я тогда тебя поцеловала?

— Нет, — мотаю головой. — Конечно, нет. Всё сложно, Алёнка. Я не должен был делать того, что сделал.

— Мне понравилось… — она смущённо опускает ресницы. — Максим, я же вижу, что ваш брак с Миланой…

— А вот этого не надо, — я моментально пресекаю эту попытку. — Наш брак — это только наше дело. Я не стану обсуждать его с кем-либо. И тем более слушать мнения со стороны.

Алёна кивает. Вижу, что она обиделась и хотела бы сказать что-то ещё, но благоразумно промолчала. Мы задумываемся каждый о своём.

Какую-то уязвлённую изменой часть меня тянуло сказать, что, возможно, однажды у нас может что-то получиться. Возможно, даже больше, чем просто секс. Но я слишком хорошо знал себя.

Отец всю жизнь любил только одну женщину, и когда та, ничего не объяснив, променяла его на богатого иностранца, так и не смирился. Всё ждал, что она одумается и вернётся в семью. Мой отец, что был отлит из стали, долгие годы плавился в горечи собственных фантазий и боли, и этого я никогда не прощу своей матери. Потому я ещё мальчишкой знал, что никогда не поступлю так с человеком, которому принесу любовные клятвы. Если бы моя любовь ушла, я бы сказал об этом прямо. И только потом строил новые отношения.

Моя любовь к жене абсолютно точно не ушла. Даже тот факт, что она предала меня, этого не менял. Но я знал и то, что остаться с ней — это путь моего отца с незначительными корректировками маршрута. Я люблю свою жену. Но я не могу её простить. Не сейчас.

Ловлю взгляд Алёны и спрашиваю прямо:

— Зачем тебе я? Неужели вокруг тебя нет нормальных здоровых мужиков?

— Ты нормальный, Максим, — она отвечает так тихо, что слова я читаю по губам.

— Если я не встану? Что тогда, Алёнка? Может, ты просто хочешь со мной переспать и получить экзотический опыт? Ты ведь та ещё авантюристка, — сарказм всё-таки просачивается в мой смех.

— Я не могу объяснить. Это сложно.

— А, по-моему, всё просто, Алён. Ты кого-то любила, тебе разбили сердце, и теперь ты ищешь новых ощущений, способных перечеркнуть неудачный опыт. Только я — это не пластырь на рану. Скорее наоборот, — очередная стопка алкоголя обжигает горло. — У меня своих загонов хватает, чтобы ещё с чужими разбираться.

— Он умер.

Выпитый алкоголь оседает на языке отвратительным кислым послевкусием. Я поднимаю глаза на Алёну. Её лицо ничего не выражает, взгляд пустой и холодный.

— Моё сердце разбила его смерть, — она проводит пальцем по кайме бокала и наконец смотрит на меня. — Я не знаю, что могло бы залечить эту рану, Максим. Знаю только, что рядом с тобой я впервые со дня его смерти почувствовала, что ещё способна испытать похожие чувства. Он был похож на тебя. Он тоже был…

Алёна не заканчивает и отводит глаза к бокалу. И в этот момент я буквально увидел, как с этой девочки слетела маска хохотушки, обнажив острые края её израненной души. Но я уже хорошо так накидался, чтобы облечь в слова то, что я чувствую, и что хотел бы ей сказать.

Чья-то рука с дорогими часами на запястье опускается на барную стойку слева от меня. Мы с Алёной одновременно поднимаем головы.

— Для того, чтобы со мной поговорить, необязательно привлекать третьих лиц, — спокойно произносит гондон и обладатель Ролексов. Быстро он явился. — Достаточно просто попросить о встрече.

Ну, что ж. Егермейстера во мне ровно столько, чтобы считать в этих словах насмешку и не считать чисто мужского сожаления о том, что поимели чужую жену.

— Какого хуя? — задаю единственный вертевшийся вопрос на языке.

Алёна вся напрягается, сжимается и опасливо переводит взгляд с меня на гондона.

— Слушай, муж, этот вопрос не ко мне, — пожимает он плечами и заказывает у бармена виски со льдом. — Так бывает, когда взрослые люди испытывают влечение друг к другу.

— Ты. Трахнул. Мою. Жену, — рычу я по словам. Бурлящий в крови гнев заставляет всё вспыхнуть в груди и сжать пальцы.

Гондон вновь пожимает плечами.

— Она этого хотела. А я не привык отказывать женщинам. Особенно хорошеньким.

Мы синхронно осушаем свои стопки и прежде, чем гондон успевает среагировать, я врезаюсь кулаком ему под дых. Алёна взвизгивает, тот сгибается, а я хватаю наполовину опустошённую бутылку Егермейстера и, притянув гондона за рубашку к себе, шиплю ему на ухо:

— А я не привык видеть слёзы своей жены из-за уёбков.

И вдогонку разбиваю бутылку о голову оторопевшего от моей борзости гондона. Не помню, кто нас расцепил. Мы как два дебила, разучившихся пользоваться мозгом, катались по полу и сыпали матами. Пижонский пиджак гондона покрылся пятнами крови и алкоголя. Да и я явно выглядел не лучше.

Когда нас развели по углам, в баре уже толпились ЧОПовцы из группы быстрого реагирования. Мужики усадили меня в кресло, грозно приказав не рыпаться. Кто-то из посетителей бара вызвал скорую для гондона. Растерянная и напуганная Алёна вспомнила, что вообще-то она квалифицированная медсестра, да ещё с чемоданчиком лекарств в арсенале, и вызвалась оказать первую помощь гондону, выкрикивающему в мой адрес проклятья.

Гнев постепенно сменялся ликованием. Это было, мать его, охренительно. Будто заново родился, серьёзно. Я даже сильно не сопротивлялся ментам, когда они отказались брать деньгами и решать проблему на месте. В основном это из-за администратора бара, который залупился, решив, что через органы выбьет компенсацию больше размером. Мы там с гондоном поломали какую-то мебель. Ну, и бутылку я подрезал, опрометчиво оставленную барменом поблизости от меня.

Алёна очень просила меня не забирать, но в итоге я её успокоил, и мы с ней договорились, что она останется с гондоном и потом сообщит мне, чем дело кончилось.

В участке меня оперативно запихнули в обезьянник, где уже отдыхали двое потрёпанных на вид бухарика. Слово за слово, и я поведал им охуительную историю о своих подвигах. Да и вообще выложил им то, что не мог обсудить даже с Гордым. Перед незнакомыми исповедаться оказалось проще. А Гордый всё же мне слишком близок, чтобы он