Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

Я посмотрела на него. Пятьдесят два года. Седина в висках. Пузо, нависающее над резинкой трусов в горошек. И этот вопрос: «Кто мне завтрак сделает?». Не «Зоя, прости, я дурак». Не «Зоя, я люблю тебя, останься». А «Кто меня обслужит?».

— Аркадий, — сказала я устало, словно объясняла стажеру очевидную ошибку в выкройке. — Тебе пятьдесят два года. Завтрак делают руки. Рубашку гладит утюг. Инструкции я оставила на кухонном столе. Там же лежат счета. — Да к черту счета! — взвизгнул он. — У меня давление! Ты видишь, я красный весь? Ты хочешь моей смерти? Если я сейчас упаду с инсультом, это будет на твоей совести!

— Не упадешь. Аптечка в верхнем ящике. Тонометр там же. Измерь, выпей таблетку. И иди на работу. Или не иди. Мне все равно. Я больше не отвечаю за твое жизнеобеспечение. Мой контракт расторгнут.

В дверь снова заглянул грузчик. — Хозяйка, всё погрузили. Мы внизу ждем. Кабина свободна, поедете с нами или своим ходом? — С вами, — ответила я. — Я сейчас спущусь.

Я окинула взглядом прихожую. Прощание с домом. Двадцать лет я входила в эту дверь с сумками, полными еды. Двадцать лет я мыла этот пол. Двадцать лет я вешала его пальто на вешалку, потому что он бросал его где попало. Я ничего не чувствовала. Ни боли. Ни ностальгии. Только облегчение. Как будто сняла тесную, натирающую обувь после долгого, бесконечного дня.

Аркадий стоял у стены, обхватив себя руками. Он понимал, что я ухожу. Реально ухожу. И его привычные методы — крик, шантаж здоровьем, обвинения — не работают. Кнопки на пульте управления «женой» запали. Батарейки сели. Его лицо исказилось злобой. — Ну и вали! — выплюнул он. — Вали! Думаешь, напугала? Да кому ты нужна, старая вешалка! Через неделю приползешь! Взвоешь там в своей ночлежке! Будешь умолять, чтобы я пустил обратно! А я не пущу! Слышишь? Я замки сменю!

Я подошла к тумбочке у зеркала. Достала из кармана связку ключей. Металлический звон удара ключей о дерево прозвучал как финальный гонг. Дзынь. Конец раунда. Конец боя.

Рядом с ключами, на тумбочке, лежала стопка его рубашек. Те самые, которые он вчера бросил мне в лицо с требованием погладить. Мятые. Жалкие. Немая укоризна из хлопка.

Я посмотрела Аркадию прямо в глаза. В самую глубину его водянистых, бегающих зрачков. — Я не приползу, Аркадий. Запомни это. Я ухожу не из-за ерунды. И не из-за ревности к твоей Аллочке. Я просто провела аудит. Я сделала паузу, чтобы слова дошли до адресата. — Я слишком дорого стою для твоего бюджета. Ты банкрот, милый. Мое обслуживание тебе больше не по карману. Твой лимит исчерпан.

Я кивнула на стопку белья. — Гладь сам. Утюг в комоде. Или носи мятое. Теперь твой имидж — это твоя проблема.

Я развернулась и шагнула за порог. — Стерва! — заорал он мне в спину, срываясь на визг. — Кастрюлю верни! Деньги верни, воровка! Чтоб ты сдохла!

Я взялась за ручку двери. Тяжелая, металлическая. Я потянула её на себя. Щелчок замка отсек его крик, как гильотина. Тишина. В подъезде пахло сыростью, кошками и жареной картошкой от соседей. Но для меня это был запах свободы.

Я не стала вызывать лифт — он был занят моими вещами. Я пошла пешком. Вниз. С пятого этажа. Каблуки моих кроссовок стучали по бетону гулко и уверенно. Второй этаж. Третий. Первый. Я не оглядывалась. У меня не было желания вернуться и проверить, выключила ли я свет. Это больше не мой счетчик. И не мои киловатты.

Я толкнула тяжелую дверь подъезда. Улица встретила меня мелким, холодным дождем. Небо было серым, низким, типично московским. Ноздри жадно втянули влажный воздух. У подъезда стояла грязная «Газель» с открытым кузовом. Грузчики уже закрывали борт. — Садитесь в кабину, — махнул мне водитель, пожилой усатый дядька. — Там печка работает, погреетесь.

Я залезла в высокую кабину. Там пахло дешевым ароматизатором «Елочка» и крепким кофе. Водитель сел за руль, повернул ключ зажигания. Мотор чихнул и затарахтел. — Куда едем, хозяйка? На Щелковскую? — На Щелковскую, — подтвердила я. — Улица Парковая.

Я посмотрела в боковое зеркало. На пятом этаже, в окне нашей (бывшей нашей) гостиной, дернулась штора. Там, за стеклом, стоял Аркадий. Я знала, что он смотрит. Стоит в своих трусах в горошек и смотрит, как уезжает его комфортная жизнь. Наверняка он ждал, что я сейчас выскочу из машины, упаду на колени прямо в грязь и буду просить прощения. Или что машина не заведется. Или что мир рухнет.

Я отвернулась. Я достала телефон. Нашла контакт «Аркадий (Муж)». Нажала «Изменить». Стерла слово «Муж». Написала «Бывший». Потом нажала «Заблокировать». Экран мигнул и погас.

— Музыку включить? — спросил водитель, выруливая со двора. — Включите. Что-нибудь бодрое. Он нажал кнопку. Из динамиков полился какой-то незатейливый поп-рок, ритмичный и громкий. — Ну, поехали! — сказал водитель. — В новую жизнь, как говорится. Переезд — это к деньгам, примета такая.

— Хорошая примета, — улыбнулась я. Губы растянулись в улыбке непривычно легко. Мышцы лица, сведенные напряжением последних дней, расслабились. Мы выехали на проспект. Мимо проносились машины, люди, дома. Я ехала в убитую «однушку» с коврами на стенах. У меня было мало денег, много лет за плечами и полная неопределенность впереди. Но у меня была я. И мои станки в кузове. И впервые за двадцать пять лет я точно знала: сегодня вечером никто не спросит меня: «Где мой ужин?». Я сама решу, где мой ужин. И будет ли он вообще.

— Вперед, — сказала я тихо, глядя на дорогу, убегающую вдаль. — Только вперед.

Машина набрала скорость, оставляя позади серый дом, мятые рубашки и человека, который так и не понял, что любовь — это не обслуживание, а партнерство. Баланс сошелся. Проект закрыт. Начинаем новый.

Глава 12. Коробка из-под обуви

«Газель» подпрыгнула на «лежачем полицейском» так, что у меня клацнули зубы, а в кузове жалобно звякнул какой-то металл. Я не вздрогнула. Я знала, как упаковала свое оборудование. Моя швейная машинка «Juki» переживет ядерный взрыв, если её правильно обложить пенопластом. А вот переживу ли я этот переезд — вопрос оставался открытым.

Машина затормозила у подъезда пятиэтажной