Останусь пеплом на губах... - Анель Ромазова
Был послан во все анальные дыры, тогда мне впервые прилетело от него по лицу. Я стала неблагодарной дрянью, а крохотному ребёночку в моей утробе он желал такие ужасы, что приходилось закрывать уши, чтобы не свихнуться.
Простить его после такого невозможно. Всё им сказанное закрепилось и бередит нутро, показав, что Арс на самом деле думает. В запале часто вскрывается правда.
С небрежной иронией рассматриваю показ траурных мод.
Очень меня подстёгивает надерзить Лавицкому, что смотримся бедными родственниками, шагая без соответствующего сопровождения и кивая по сторонам. В знак приветствия. Бал у сатаны, скорее всего, выглядит скромнее, чем мероприятие, призванное отдать последние почести и, выразить уважение скотскому отродью. Уродливому чудовищу, обёрнутому в людскую плоть.
Земля, к несчастью, и не таких вынашивает.
— Сколько мы здесь пробудем, — спрашиваю у Арса, снимая кисть с его локтя под предлогом, что мне нужно поправить, сползающий ремешок на сумочке.
Беспокойство крутит сознание мудрёными виражами. Пока мы разбрасываем блестящую пыль в глаза показательно-образцовым браком. Вита осталась на попечении няни. Спокойно я только тогда, когда доченька под моим присмотром. У Марины есть диплом. Она педагог по дошкольному воспитанию. В безалаберности я её не замечала, но чисто доверительные отношения не сложились. А сердцу матери много не нужно, чтобы задохнуться в панике.
— Столько, сколько потребуется. Вроде дома тебе есть чем заняться. Стой, моргай и старайся поменьше улыбаться. Ты ценная жемчужина, возможно, кто-то положит на тебя глаз и захочет в свою коллекцию, — тихо басит, переходя на угрожающий шёпот, — Очень тебя прошу не выебываться, Каро. Нам не нужны лишние проблемы.
— Голодным тварям стоит только помахать костью, как от неё ничего не останется, — лебезить, как провинившаяся собачонка я не умею. И вины за собой, будто я источник всех проблем, не чувствую.
— Как и от рук того, кто машет. Сожрут, Каро, вместе со всем потрохами. Ты превосходно выглядишь, и мне бы не хотелось тебя терять, — бьёт сарказмом в ответ на мою рефлексирующую реплику.
— Спасибо. Представить не могла, что мне понравится носить вдовий образ. Жене Проскурина можно позавидовать. Даже не осуждаю, что она на радостях ужралась. Я бы тоже не меньше месяца отмечала своё освобождение от тирана-ублюдка, — растягиваю промежутки в высказывании, сливая кислотную примесь без опасений.
Лавицкий скован этикетом и ничего мне не сделает. Одно неосторожно вырвавшееся слово и его начнут подозревать в устранении партнёра. Мне это совсем невыгодно, но так хочется ввернуть острую шпильку в его толстый кожный покров.
Страховка сомнительная.
Однако, падая на дно, я утащу за собой Арсения. Он должен понимать, что клыкастых акул в океане нашей лжи две. Необязательно быть больше. Важно до мелочей просчитывать доступные комбинации и скрупулёзно копить компромат. Как им распорядиться подскажет интуиция.
Я не жалуюсь на инстинкты. Самосохранение редко подводит и ещё реже путает сигналы. Именно в эту секунду начинает визжать, как сирена, толчками вбрасывая подозрения, что на моём лбу прицел чьего-то взгляда. Снайперская винтовка уместно прозвучит. Глаза Давлата убийственно твёрдо закрепились на нас.
Он высится около мемориальной плиты. Надпись чудовищная, в контексте того, что остывший Проскурин будет лежать совсем рядом.
Здесь упокоились самые лучшие из нас.
Хрен бы с ней.
Дава неразличимо кивает, как будто между нами есть что-то общее. Сверлит взглядом до того, что начинает свербеть ломотой в висках.
Я делаю краткий вдох. Делаю другой.
— Я отойду. Нужно пообщаться с гендиром. Надеюсь, ты в состоянии побыть одна и ничего не вычудить? — отвлеченно предупреждает Лавицкий.
Косится на меня в сомнениях. Тащить к толпе снобов в черных пиджаках не рискует. Я ведь всего лишь элемент самодостаточности. К тому же совсем ненадежный. Запросто могу подпортить имидж.
Обида, злость, негатив. Гремуче ядерная смесь эмоций, подначивают к безрассудству. Сколько бы я не зарекалась, но в моменте потакаю своей смелости. А по остатку слабостью считаю и корю себя, что не сдержалась и не обуздала характер.
— Надейся. Что никому из твоих приятелей не приспичит завести знакомство не в самых удобных обстоятельствах, — не противлюсь воле стоять на посту, как часовой и беречь местечко под тенью деревьев в относительной прохладе.
Самая гуща толпы гудит роем голосов, окружив, обложенную чёрным мрамором яму. В склеп по одной спускаю дорогие чёрному сердцу Проскурина ценности.
Мне отсюда не разглядеть, что именно он пожелал
