Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме - Иман Кальби
— Нет…
— Да! Ты уже моя! Хватит играть со мной, Виталина! Я предупреждал тебя! Ты не ценишь мою доброту и уважение! Что ж, наверное, ты та самая женщина, что понимает только силу! Если мне нужно будет показать твое место, рабыня, показать, кому ты принадлежишь, чтобы сделать своей королевой, я это сделаю! Прямо сейчас!
Неужели он вероломно изнасилует? Неужели мой отказ опять превратил его в животное?! Он так делал уже со мной, пытался… Я помню спертый запах затхлой камеры… Его ненависть в глазах…
Нет… Нет… Я не смогу…
В этот момент, когда сознание почти покидает, когда я начинаю тонуть в панической атаке своего близкого падения, рука нащупывает нечто металлическое.
Это подставка под ручки из латуни. Совершенно точно, она стояла на столе перед Хамданом.
Но это я понимаю уже потом. Когда на автомате замахиваюсь и бью его по голове…
Вскрикиваю в ужасе.
Хамдан оседает.
Я кричу, когда вижу, как из-за густых волос стекает тонкая струйка крови на лоб…
Он хватается за место удара. Чуть покачивается и оседает.
Я тут же порываюсь к нему. Трогаю его за лицо, провожу по ране. Пальцы в крови.
— Боже… боже… Что я наделала?!
Дверь с грохотом распахивается.
Голоса, крики, боль…
Я лежу на полу, меня вжимают в него ногами. Руки заламывают.
За волосы дергают.
Взгляд рассеян.
Смотрю на Хамдана. Не могу понять, он в сознании или нет…
Без сознания. Его тело безвольно обмякло и сейчас распластано на полу. Вокруг суетятся слуги.
— Врача! Нужен врач! — кричу я на арабско хрипло и тут же получаю звонкую пощечину.
— Шармута, — слышу рядом женский царапающий голос. Поднимаю глаза и утыкаюсь в прорезь никаба. И столько ненависти из нее сочится…
— Осмелилась покушаться на правителя, а теперь еще и рот разеваешь! Вот теперь ты точно подохнешь! — шипит она, — готовьте диких кошек! Ее смерть должна быть мучительной и поучительной!
Глава 25
Стены темницы давят на меня физически.
Отчаяние шпарит с пульсом, разгоняя кровь, смешивая ее с лютым отчаянием.
Я устала плакать.
Я больше не могу.
Внутри пустыня- меня иссушила реальность этой красивой и жестокой страны…
Я понятия не имею, что с Хамданом, насколько сильно я его травмировала.
Понятия не имею, что ждет меня- но сердце чует, что ничего хорошего…
Со мной не говорят.
Меня просто схватили и кинули в это затхлое темное помещение.
Снаружи, в мрачных лабиринтах подземелья дворца, шепот и стоны. Сколько тут узников? Сколько тут боли? Сколько тех, кто не примирился со своей участью, осмелился бросить вызов их реальности?
Я пытаюсь уговорить свой разум отключиться хотя бы на пару десятков минут. Просто потому, что иначе организм не выдержит, а я почему-то дико хочу выдержать. Мне нужны силы противостоять… В роли рабыни, четвертой жены или приговоренной на смерть мне хочется стоять лицом к лицу со своей судьбой, высоко подняв голову…
И все-таки удается забыться. Тревожная, тяжелая реальность, женские голоса, сливающиеся в единое журчание- шипение…
Я чуть приоткрываю глаза и понимаю, что мне не зря они снятся. Надо мной три тени… Три женщины, облаченные в черное и закрытые с ног до головы…
— Она красива… Поэтому он потерял рассудок, — шепчет одна из них тонким, слегка истеричным голоском.
— Ты глупа, Ширин. Неудивительно, что он быстро тобой насытился, — отвечает вторая. Ее голос я узнаю. Это Фатима, старшая жена, с которой мы уже сталкивались, — в этой девке есть большее, чем просто красота. Она интригует его. И судя по всему, она муалляма (араб. — знающая). Это самое опасное сочетание. Нет ничего опаснее женщины с глубиной моря…
— Что делать, сейида Фатима, — обратилась к старшей жене Ширин с нотками отчаяния в голосе, — когда он придет в себя…
— Если он придет в себя… — произнесла Фатима многозначительно.
Они все вдруг резко замолчали.
— Надо Сабой редко бывают тучи. Но сейчас именно такой день. Улемы в гневе. Члены совета- тем более. Эта чужачка не просто бросила вызов нашим традициям. Своей выходкой, по сути преступлением, она поставила под удар стабильность страны. Если Правитель не оправится? Что будет с троном? Что будет с нами?
— И что же делать? — вдруг послышался голос второй, той, что только смотрела и молчала…
— Все в руках Аллаха, — произнесла протяжно Фатима, — только ему решать…
Я лежала неподвижно, делая вид, что глубоко сплю и даю изучать себя, как насекомое под лупой. Но чутье подсказывало, что «воля Аллаха» будет исполняться здесь и сейчас отнюдь не силой провидения, а решением тех, кто вполне себе приземлен…
* * *
Песок вокруг дрожал от полуденного зноя. Воздух был густ, как смола, и пах медью — кровью старых веков. А может это мне так казалось. Над помостом стояли ряды мужчин в белых бурнусах, лица скрыты тенью. Только глаза — черные, неподвижные, как у хищников. Я догадывалась, что это члены совета. Те, кто еще накануне вынужден был слушать меня, а сейчас… Сейчас они были готовы исполнить приговор, который вынесли сами…
Я старалась не думать о том, что… стою в клетке. Ее решетки нагреты солнцем, словно само небо решило прижечь грешницу. Мое лицо закрыто тонкой вуалью. Надеюсь, им не видно, как дрожат мои пальцы, сжимающие край ткани. Шелк, пропитанный потом и песком, прилип к коже.
По знаку стража с другой стороны клетки открывают узкий люк. Из тени выводят кошек — пятнистых, гибких, с глазами, сияющими янтарем. Не львы и не тигры — пустынные хищницы, которых ловили для зрелищ. Они двигаются бесшумно, как сама смерть — красивая и равнодушная. Жестокая…
Толпа стихает. Только звон колокольчика на шее зверя нарушает тишину. Эти твари не вершат правосудие. Они- инструмент в руках кровожадных хозяев… Один из старейшин выходит из толпы мужчин и торжественное, почти сакрально старейшин произносит:
— Пусть Аллах рассудит, чья душа чище — человеческая или звериная, — произносит злобный старик и зажигает какое-то благовоние. Ладан. Запах вечности. Или смерти… — я говорил ему, что женщина- это порождение шайтана и слушать ее- путь в бездну. Он не послушал… теперь… Теперь мы все под угрозой!
Я узнаю этот голос. Это тот бородач, что увещевал на совете, что сажать за стол женщину и идти у нее на поводу- путь в никуда. Теперь он на коне. Доказал свою правду…
Я поднимаю голову. Не кричу. Не молюсь. Только смотрю на солнце, будто в нем есть ответ.
Кошка приближается, почти ласково, вдыхает мой запах, обходит кругом —
