Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub
Еще миг — и я понимаю, что мы у грани безумия, за которой не будет пути назад. Но тут мозг, словно протыкая пелену, болезненно напоминает:
«Это тот самый Шахов. Он уже ломал твою жизнь, он забрал сына…»
Словно дикий вихрь замирает на секунду, я открываю глаза и вижу над собой не просто мужчину — а человека, которого я должна бояться и которого до сих пор отчасти ненавижу. Мысли бьют ударами паники.
«Что же я делаю?!»
— Нет! — вырывается из моих губ, и я, толкая его в грудь, вырываю руки. Разрываю этот обжигающий контакт, инстинктивно пятясь.
Он застывает, тяжело дыша, встревоженно смотрит, будто не понимая, куда делось то, что соединяло нас в пылкой ярости. Я судорожно хватаюсь за одежду, стараясь не смотреть на него — горло сдавлено слезами и гневом на саму себя.
— Прости… Я не могу, — выдыхаю, с трудом натягивая платье. Сергей срывается с постели, делает шаг ко мне, и я выставляю ладонь:
— Не подходи!
Он останавливается, будто врезаясь в невидимую стену. Мучение в его глазах почти осязаемо, но я не могу позволить себе пожалеть — слишком много боли между нами. Я застывшим шагом направляюсь к двери, спотыкаюсь, прикусываю губу, но все же выхожу, вырываясь в темный коридор.
В груди все колотится, пульс бьется в бешеном ритме. Кажется, за спиной доносится глухой стук — может, он в ярости ударил по стене или сбил что-то на пол. Я же бегу по лестнице, босиком, сжимающаяся от холода и острой боли внутри.
Я была в полушаге, чтобы снова стать его целиком…
Но нет. Не сейчас. Не так.
Пусть он буйствует, пусть громит свою спальню — я бегу прочь, куда угодно, лишь бы не захлебнуться в собственных эмоциях.
Потому что страшнее всего — потерять себя. И потерять сына. И я больше не позволю ему забрать у меня ни то, ни другое.
20 глава
Шахов
Мне казалось, что я уже научился выживать в аду собственной вины. Столько боли и отчаяния проносилось через меня за последние месяцы, что я всерьез думал: «Все, что мог, я уже пережил». Но стоило Лере в очередной раз оттолкнуть меня, и я понял — настоящий ад еще впереди.
Я тяжело опускаюсь на край кровати, где всего минуту назад мы почти перешли запретную черту. Вдвоем. Как когда-то, когда наши тела понимали друг друга без слов, когда я чувствовал ее пульс — и знал, что в нем бьется мое сердце. Кладу ладони на лицо и стискиваю его так, словно хочу удержать внутренний крик, вырывающийся из груди. Жар желания все еще пульсирует, перемешиваясь с жгучим стыдом — потому что теперь она смотрела на меня с ужасом.
Вокруг валяются осколки битого стекла, отбрасывая острые блики в полумраке. Примерно так я когда-то разбил ее саму. И что хуже — разбил нас обоих. При мысли об этом нутро перекашивает от злой судороги: ведь вина за это лежит только на мне. Когда-то я решил, что лучший способ спасти Леру — это оттолкнуть ее и заставить ненавидеть меня. Силой вырвать из сердца, надеясь, что я тем самым уберегу ее от моей опасной жизни. Но как смотреть ей в глаза теперь, когда понимаю, что погубил наши чувства, уничтожил то лучшее, что было у меня?
Поднимаюсь с кровати, и у губ вырывается кривоватая усмешка. Всего час назад я был уверен, что смогу вернуть «нас» — вернуться в то счастливое «до». У меня даже вспыхнула нелепая надежда. И один ее холодный толчок, немое «не подходи!» — словно напоминание: она все еще ранена, изломана моей же рукой.
В комнате стоит легкий терпковатый аромат ее волос, смешанный с тонкой дымкой ее кожи. Даже эта незаметная мелочь не дает мне покоя, вспоминая, как когда-то именно этот запах был для меня самым домашним.
Я проклинаю свое решение раз за разом. Хотел защитить — сделал только хуже. Хотел дать свободу — приковал в золотой клетке. Хотел уберечь сына — в итоге лишил его матери на целую вечность. Теперь, когда она смотрит на меня с ненавистью и страхом, я могу лишь метаться между бесполезными «прости» и жалкими попытками вернуть ее доверие.
С трудом выхожу из комнаты — мимо упавшей лампы, разбросанных вещей — и плетусь по коридору в горькой тишине. Пульс еще гремит в ушах, а шаги по мраморному полу звучат слишком громко. Голова забита единственной мыслью: «Я не могу оставить ее одну в таком состоянии». Но что я сделаю? Извинюсь? Это уже слишком поздно.
Когда спускаюсь на кухню, за спиной шорох кондиционеров и негромкий перестук часов. И в слабом голубоватом свете ночника я вижу, как она сидит, согнувшись, обхватив себя руками, будто боится рассыпаться на части. Рваное дыхание, потухший взгляд.
Я останавливаюсь на пороге, не смея подойти. Сердце сжимается: от вины — потому что это я довел ее до такого, и от странной тихой радости — потому что она рядом, живая, не убежала еще.
Она поднимает глаза, в которых отражаются следы слез и усталости. Больше нет той надменной холодной маски. Теперь ее лицо выглядит… раздавленным, рассыпанным, и это вызывает во мне новое чувство беспомощности.
Стараюсь двигаться мягко, почти неслышно, подхожу ближе. Она смотрит на меня, но не отстраняется. Я не знаю, какие слова способны вернуть нам обоим покой. И тогда, перед тем как мозг успеет остановить меня, я осторожно обхватываю ее со спины, позволяя рукам скользнуть по талии и прижать ее к себе — между моим телом и холодной столешницей.
На миг она замирает, я чувствую ее прерывистый вздох, легкую судорожную дрожь.
— Прости, — вырывается из меня с хрипотцой, когда я касаюсь лицом ее шеи. — Прости…
Она не сопротивляется, лишь чуть отводит голову, обнажая шею. Я косаюсь губами ее кожи, вдыхаю этот немного сладкий запах, от которого у меня сжимается горло. На языке стертые до невозможности слова раскаяния, обиды на самого себя и — любви. Но я не могу их произнести, поэтому просто прижимаюсь сильнее, словно хочу перенять ее боль.
На секунду кажется, что время замирает, и мы снова вместе, как давным-давно. Она опускает руку на мою ладонь, не отталкивая. Я тихо впиваюсь поцелуем в пульсирующую жилку на ее шее, и мне мерещится, что она оттаивает… Но тут она прикрывает глаза и шепотом, еле слышно:
— Отпусти меня…
Не приказ, не угроза,
