Изящная ложь - Ана Карана
Гордый, игнорируя вялые протесты, перекладывает меня с пола на постель и кому-то звонит.
— Ты где? — он слушает ответ и торопит: — Давай живее, доктор. По-моему, ему хуже, чем вчера.
Это он с Алёной, что ли?
— Нормально мне, — буркаю я и поражаюсь тому, как хрипло это прозвучало.
— Я вижу, — Гордый убирает телефон в карман куртки, затем смотрит на меня строго. — Слышал поговорку? Лётчик прыгает с парашютом только тогда, когда дальше лететь страшнее. Так вот, Пожар. Дальше лететь страшнее. Ты себя просто не видишь.
— Как меня бесят твои поговорки, — мне становится дико смешно.
Ну, блин, серьёзно. У Гордого на все случаи жизни припасены дурацкие присказки на авиационную тематику? Я ржу, как конь, а друг только головой качает.
— Всё? Проржался? — спрашивает он, когда я затихаю.
— Сколько времени? Я на работу не опоздаю?
— Да какая работа? Сейчас, если Алёна скажет, что надо в больницу, мы едем в больницу.
— Не-а, — теперь я мотаю головой. — Сначала я отработаю смену, потому что подставлять людей в первый официальный день не собираюсь. А потом уже чё хотите делайте.
Тут хлопает входная дверь. Мы с Гордым одновременно переводим взгляд на проём комнаты в ожидании появления Алёны, но на пороге спальни показывается моя жена. Такая красивая, с розовым от мороза румянцем и каскадом длинных волос, разметавшихся по плечам. Такая красивая моя жена, которая мне изменяет.
Я снова ржу.
— Миланка! — Гордый быстро чмокает её в щёку и указывает на меня, докладывая: — У тебя чуйка, что ли? Муж твой напугал меня до усрачки. Захожу, а он тут валяется с кошкой в обнимку. Сейчас Алёна придёт и решим, что с ним делать — в больницу или ещё куда.
— Максим? — жена проходится по мне обеспокоенным взглядом.
Это вызывает у меня новый приступ хохота. Не могу остановиться, всё смеюсь и смеюсь, а лица Гордого и Миланы делаются всё мрачнее. Блядь, вот это цирк.
Я понимаю, что сейчас абсолютно не готов к серьёзному разговору с женой. Просто физически его не вывезу. На языке жестов подаю Гордому сигнал «SOS» и показываю турбулентность. Так, ещё со времён академии, мы друг другу давали понять, что нужна помощь без вопросов, и что бы ни говорилось нами после этих жестов, надо воспринимать как ни в чём не бывало.
Гордый поднимает бровь, но в ответ показывает «нет помех».
— Я нормально себя чувствую. Мы едем на работу, — говорю твёрдо, глядя в глаза другу. — Помоги мне собраться, пожалуйста.
— Я помогу... — Милана уже делает шаг к шкафу с одеждой, но я пресекаю её резче, чем хотел:
— Нет! — и добавляю уже ровнее: — Нет. Отдохни с перелёта, поешь. Гордый сам справится.
Жена бросает на меня взгляд, полный вины и сожаления, отступает от шкафа и говорит Гордому:
— Справа верхние три полки — там выглаженные вещи, нижние три...
— Он разберётся, — опять перебиваю я. — Отдыхай, Милана.
Она, всхлипнув, исчезает из спальни. Ёлка пушистой стрелой вылетает из-под кровати и бежит следом. Гордый негромко говорит:
— Я нихрена не понял, Пожар.
— Расскажу по дороге, — обещаю я.
Разговор у нас выходит до смешного банальным. Подзарядив телефон от машины, я показываю Гордому видео. Пока он смотрит, я подкуриваю сигарету и глотаю морозный воздух, пытаясь не скатиться обратно в состояние болезненного бреда. Нужно как-то пережить сегодняшнюю смену и не налажать. Концентрация отсутствовала напрочь. Это пугало меня.
Бывало так, что приходилось летать подолгу без отдыха, но у меня всегда был рядом второй пилот. А в последний год я вообще летал постоянно с Лисом, с которым у нас было доверие буквально на уровне телепатии. Я не успевал сказать, он уже понимал.
Теперь же, на должности начальника в новом коллективе, рассчитывать я мог только на себя. Во всяком случае, пока не появится хотя бы малая толика того доверия, как у нас с Лисом.
— Пожар... — подаёт голос Гордый, вырывая меня из угнетающих мыслей. — Это какой-то...
— Ага.
— Не могу поверить. Это точно она? — поймав мой выразительный взгляд, Гордый цыкает. — Блядь. Прости. А кто отправил?
— Полагаю, что её начальник-гондон, — протягиваю Гордому пачку сигарет. Друг тоже закуривает. — Она написала, что любит меня. Прикинь, да? Любит. Словно недостаточно того, что она трахнулась с начальником. Захотела добить изящной ложью про любовь.
Гордый вздыхает и ерошит волосы. Косится на меня с жалостью, отчего злость во мне зарычала бешеной псиной. Жалости в моей жизни хватало с лихвой, и я не хотел получать её от друга.
— Что собираешься делать? — осторожно интересуется Гордый.
— Я не знаю. Вообще ничего больше не знаю.
— Для начала нужно поговорить с Миланой.
— Спасибо, кэп, — огрызаюсь я, выдохнув дым. — Может, набросаешь мне тезисы для разговора с неверной женой? О чём, по-твоему, здесь говорить?
— Я не знаю, — отвечает спокойно Гордый, спустив мою агрессию в его адрес на тормозах. — Лучше, по-твоему, избегать разговора вовсе?
— Лучше потерять жену, чем скорость на развороте, — горько усмехаюсь я, припомнив одну из поговорок друга. Гордый не въезжает, тогда поясняю: — Думаю, лучше развод, чем брак, который будет отравлять нас обоих. Я не знаю, что ей сказать. И не знаю, хочу ли что-то от неё услышать.
— М-да... Сложно.
— Пиздец как.
— Но, знаешь, Пожар... — начинает Гордый издалека, — я ни разу не видел кого-то, кто бы так же, как она, сделал целью своей жизни помощь другому. Что это, если не любовь? Да и ты же...
Я не дал Гордому закончить, сообразив, к чему он клонит. Ответил тоном, не терпящим возражений:
— Я не стану цепляться за неё и оправдывать, как бы ни любил.
Гордый уставляется на мокрую трассу с грязным снегом на обочинах и больше не пытается продолжить разговор. А я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на жгучую боль в грудине и усилившийся шум в ушах после того, как я произнёс слово «развод». Сколько бы я ни прокручивал вариантов развития событий, ни в одном из них у меня не получалось представить нас вместе с женой после этого грёбаного видео.
Улицы города, мутные в утренних зимних сумерках, пробегают за окном машины, сливаясь в однообразный серый пейзаж. В матово-чёрном из-за мокрого снега асфальте отражаются огни ещё работающих фонарей.
Моя. Жена. Мне. Изменяет.
Твою мать, какой бред.
Смена проходит словно в болезненно-пьяном угаре. Журналы, графики, пульт управления — всё плывёт в глазах, и я с трудом вычленяю по-настоящему важные вещи в ворохе информации. Наверное, болезнь всё-таки одолевала меня. Бороться
