Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Любишь?

В общем, странное чувство.

***

После шумной пятницы, в субботу с утра наша общага похожа на приют зомбаков. До десяти вряд ли кого-то встретишь, а если встретишь, то будто случайно выжившего.

Выйдя из подъезда, натягиваю капюшон толстовки, запахиваю косуху и, бодро сбежав по ступенькам, прохожу мимо гаражей, и по парку спешу в торговый центр. Испачканное тучами небо прячет солнце и оттого оно не греет и не сушит грязь и лужи вокруг. В парке пахнет сыростью и корой деревьев. Разбросанные под ногами, мокрые листья липнут к подошве кроссовок.

Вдох-выдох. Жадно втягиваю ноздрями прохладный влажный воздух. Выйдя из парка, перехожу дорогу, и мимо многоэтажек с детскими площадками во дворах, я подхожу к ТЦ. Он только открылся, а в супермаркете уже небольшие очереди. В основном мужики. Ясно зачем в такую рань и в субботу.

Взяв тележку, шныряю между стеллажами в поисках того, что с товарами к чаю. Нахожу нужный и беру разные упаковки: обычное печенье и с глазурью, ассорти конфет. В отделе молочки – кефир, масло, сыр для бутеров. В общем, затариваюсь по полной, раз оказался здесь.

Расплатившись на кассе самообслуживания, беру в кофейне напротив латте. Нужный мне банкомат прячется в закутке под лестницей, ведущей на фудкорт. Я снимаю двадцатку, выбрасываю в урну пустой стаканчик, и прямиком в салон связи, который у выхода. Стоя у высокого стеллажа, смотрю на недорогой, но симпатичный современный мобильник. Теперь можно будет не писать Женьке смс-ки, а строчить ей в мессенджер. Выбираю телефон нейтрального серого цвета, чтобы Женя не догадалась, что я купил специально для неё.

– Покажите, – прошу скучающего у стойки менеджера.

Он берёт ключи от стеллажа и лениво ползет до меня.

– Какой интересует?

Парень открывает дверцу и, заметив мой зависший взгляд на бейдже с именем Марина, оправдывается.

– Свой дома забыл.

– Мне пофиг. Вот этот покажите, – указываю на дальний серый.

Парень-Марина снимает с подставки тонкий телефон.

– Сто двадцать восемь гигов памяти, четыре гига оперативы, вотсап, телега, гугл, стандартные приложения. Батарею держит семьдесят два часа.

Он перечисляет фишки.

– Подходит. Беру.

– Защитное наклеить?

– Да, давайте. А чехол девчачий найдётся?

– Там, – менеджер указывает на витрину у стойки, где разные чехлы разложены по цветам и формам: от несерьёзных до классических. – Нижний ряд для этой модели. Выбирай. Те.

Пока он ищет на складе нужную мне модель телефона, я рассматриваю витрину. Выбора чехлов для него немного, да и Женькин вкус мне неизвестен. Но судя по тому, как она одевается, думаю, она выбрала бы обычный девчачий розовый или сиреневый, без всяких мультяшных нашлепок.

– Фиолетовый, – тычу пальцем, когда парень выходит из складского закутка.

– Сейчас в моде салатовый, – он кивает на другой, мерцающий ярко-зеленый.

– Фиолетовый, – настаиваю и достаю из кармана наличку.

Менеджер пожимает плечами и, просунув руку с внутренней стороны витрины, кладёт на столешницу фиолетовый матовый чехол. Парень при мне проверяет мобильник, клеит защитное стекло и, пробив чек, отдает сдачу.

Довольный покупкой, я выхожу из торгового центра и спешу домой через парк, как обычно.

Кажется, если бы я встретил в этом месте какую-нибудь звезду ММА, то это было бы не так удивительно, как встретить Иванова, скачущего на скакалке рядом с уличными тренажерами. Походу тренер жестит перед соревнованиями, потому что тренировка утром и Иванов – это что-то из рода фантастики. Его челка убрана девчачьей резинкой в хвост на темени.

Не боец, а фитоняшка со скакалкой.

Делаю вид, что не замечаю и в том же темпе шагаю мимо, но Иванов перестаёт прыгать и окликает меня запыхавшимся голосом:

– Решил снова стать толстым, Барсук?

Торможу.

– А ты девчонкой? – усмехаюсь, глядя на его хвост.

– Да, – ничуть не стесняясь, бурчит он. – Чтобы понять девчонку, вживаюсь в образ девчонки. Рабочая метода Иванова. Дарю.

Он смеётся, а мне не смешно.

– Хватит подкатывать к Женьке! – рычу на него и подхожу ближе, сверлю взглядом.

– Боишься проиграть?

Иванов в вызове вскидывает бровь и делает шаг ко мне.

– Не боюсь, но и спорить на неё не собираюсь. Просто предупреждаю.

– А если стану, то что? Снова ляжешь в больницу, чтобы она к тебе из жалости моталась? Она просто тебя жалеет, Барсук, а ты принимаешь это за симпатию.

– Да пошёл ты!

– Правда глаза колит?

– Ладно, Иванов. Давай поступим так: я не мешаю тебе, ты не мешаешь мне. Кого Женька не выберет – тот отступает во френдзону, а лучше совсем.

Кажется, моё предложение ему заходит и он довольно щерится:

– Мне тоже тебя жалко, Барсук. Потому что во френдзоне окажешься ты.

– Всё или ничего, Иванов. Ты меня знаешь.

– Знаю, – он протягивает руку для рукопожатия и тянет лыбу до ушей. – Окей. Ты сам предложил.

Не отрываю пристальный взгляд от наглого лица и крепко жму Иванову руку. Очень крепко, что слышится хруст его костяшек. Но этот гад терпит, и также сильно сжимает в ответ.

– Береги руку, а то левой передёргивать придётся, – покрасневший, он ухмыляется.

– Твой статус в соцсетях?

Ослабляю хватку и брезгливо вытираю свою ладонь об его олимпийку. Иванов отпихивает меня от себя, а я довольно улыбаюсь и, сжав ручки пакета, сворачиваю на тротуар.

Слова Иванова цепляют мысли на крючок и наматывают на катушку, путаются с сомнениями, откуда-то возникшей неуверенностью в себе. Жалость – это последнее, что я хотел бы к себе чувствовать от Женьки. Надо было не просить за меня болеть, не просить приехать, а жить как обычно.

Я не боюсь проиграть, но ненавижу это чувство неизбежной потери. Умирать не больно, больно возрождаться: ломать себя пополам, вдоль и поперёк. Не ждать, когда срастётся, а идти вперёд и улыбаться, делать вид, что твоя походка всегда была немного пьяной.

Иванов не знает каково это, поэтому с такой лёгкостью играет чувствами других. Хотел бы я посмотреть на него, когда рухнет на дно.

Этаж оживает, на общей кухне суетятся соседи. Здороваюсь и захожу домой. Меня приветствует слегка поникший Женькин