Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Это объясняет, почему я ничего не помню о своем детстве. Мама говорит, что я сидела на заднем сиденье машины, когда она попала в аварию. Каким-то образом я отстегнула ремень безопасности. Удар выбросил меня через лобовое стекло.

А потом в меня врезалась другая машина.

Медики констатировали смерть. Но мама умоляла их сделать искусственное дыхание, непрямой массаж сердца, что угодно. И сердце забилось снова.

Я ничего не помню. Ни кому, ни реабилитационного центра, ни первых месяцев дома. Только обрывки, вспышки, тени.

Если Релейни права и души возвращаются, значит, моя душа — та, что вернулась в мое тело на той холодной больничной каталке, — не моя. Или не совсем моя.

Я прогоняю эту мысль.

Слушаться Релейни — рискованно. Но мне нечего терять. И я не в том положении, чтобы требовать убежища, даже не попытавшись быть вежливой.

Если есть хоть малейший шанс, что часть Ксеро все еще застряла здесь, в подвешенном состоянии, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему двигаться дальше.

— Когда вы говорите «место упокоения», — спрашиваю я, — вы имеете в виду рай и ад?

Чаппи снова берет меня за руку.

— Такого не существует, детка. Просто разные плоскости существования.

Я высвобождаю руку. Кладу обе ладони на колени.

— Что это значит?

— Организованная религия — это способ, с помощью которого власть имущие держат людей под контролем, — говорит Релейни. — Выполняйте наши приказы в этом мире, и вы будете вознаграждены в загробном. Это величайшая афера в истории человечества.

Иезекииль и Чаппи кивают. Иезекииль — с благоговением, Чаппи — с ленивой покорностью человека, который слышал это уже сотню раз.

Я бросаю взгляд на братьев. Спарроу засунул руки в карманы и пожимает плечами. Уайлдер закатывает глаза так выразительно, что я почти слышу этот звук.

Похоже, они разделяют мой скептицизм.

— Так что же происходит, когда люди умирают? — спрашиваю я.

Просто чтобы поддержать разговор. Просто чтобы не молчать.

Релейни кладет руки на стол ладонями вверх. Закрывает глаза. Делает глубокий вдох, от которого ее плечи поднимаются и опускаются.

— Когда мы покидаем этот мир, — говорит она, — наши души продолжают развиваться. Переходят на более высокие уровни существования. Мы размышляем над уроками, которые извлекли из прошлых жизней, и решаем, хотим ли мы вернуться.

— Реинкарнация?

— Именно. — Она кивает. — Смерть — это просто переход. А ваш убийца застрял между мирами.

— Я думала, это называется «плоскости».

— Может, начнем с сеанса? — Она игнорирует мой вопрос. — Попробуем связаться с ним?

— Почему бы и нет? — бормочу я.

Я не хочу показаться неблагодарной. Эта псевдонаука о духах может быть полной чушью, но, по крайней мере, я не сижу в своем доме, ожидая нового сообщения от сталкера, который притворяется Ксеро. Не преследую призрака, который, возможно, не призрак. Не галлюцинирую гниющие останки Джейка Рейка69 на заднем сиденье своей машины.

Я правда не знаю, что думать о происходящем.

Но одно я знаю точно: здесь, с Релейни и ее странными последователями, мне безопаснее, чем там, одной.

Она велит нам положить руки на стол ладонями вниз. Растопырить пальцы так, чтобы каждый палец касался пальца соседа.

Чаппи обхватывает мой мизинец своим. Подмигивает.

Я смотрю на Релейни. Она либо ничего не заметила, либо слишком поглощена ритуалом, чтобы обращать внимание.

— Закройте глаза, — говорит она. — Сосредоточьтесь на дыхании.

Я закрываю глаза.

Она произносит длинную речь о Вселенной. О потоках энергии. О тонких материях, которые связывают живых и мертвых.

Я не могу сосредоточиться. Спарроу и Уайлдер перешептываются. Я слышу приглушенный смех, подавленные фырканья.

Начинаю понимать, почему Релейни делает вид, что их не существует.

— Есть здесь кто-нибудь? — спрашивает она, не обращая на них внимания. — Если здесь есть духи, пожалуйста, дайте о себе знать.

— Вот он, твой дух, — бормочет Спарроу.

Я приоткрываю один глаз.

Спарроу прихлебывает из бутылки.

Мой арманьяк.

Я закрываю глаз. Прячу улыбку.

Вот же придурок.

Релейни ахает.

— Кто-то здесь! Дух. Постучи три раза, чтобы сообщить о своем присутствии.

Три стука эхом разносятся по комнате.

Я резко открываю глаза. Оглядываю стол.

Все сидят, не размыкая рук. Чаппи все еще держит мой мизинец. Иезекииль не шевелится. Релейни замерла в экстазе.

Я смотрю на братьев.

Они ухмыляются.

Какого черта, по их мнению, они делают?

— Замечательно! — Голос Релейни оживает, наполняется восторгом. — Давайте зададим духу несколько вопросов. Один стук означает «да», два — «нет». Хорошо?

По комнате разносится один стук.

Он исходит не от братьев. Руки Релейни и двух других мужчин лежат на столе. Я вижу их. Спарроу передает бутылку Уайлдеру и складывает руки на груди.

— Очень хорошо. — Релейни не открывает глаз. — Ты в мире с собой, дух?

Два стука.

У меня перехватывает дыхание.

Я оглядываю комнату. Может быть, в коридоре стоит еще один аколит? Может быть, кто-то прячется за дверью и имитирует ответы? Это объяснило бы происходящее.

Я смотрю на Спарроу. Он качает головой. Не притворно, не насмешливо — серьезно.

— Мы слышим тебя, дух. — Голос Релейни смягчается до интимного шепота. — Можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы облегчить твою ношу?

Один стук.

— Разве мы не должны сначала идентифицировать его? — спрашиваю я.

Стук прекращается. Потом возобновляется — серия ударов, одиночных и парных, с четкими интервалами.

Я смотрю на Спарроу. Он смотрит на меня. В его глазах — недоумение, смешанное с чем-то похожим на страх.

Ритм повторяется. Снова и снова.

Иезекииль ахает.

— Это азбука Морзе. — Его лицо искажается, когда он вслушивается. — А… М… Е… Т… И… С…

— Аметист, — говорю я. — Кто это?

Ритм меняется.

— Э… Р… О… К… С…

Я опускаю голову. Глаза щиплет.

Ксеро.

— Ксеро Гривз? — Релейни взвизгивает.

Один стук.

Я поджимаю губы.

Здесь я провожу черту. Ксеро не стал бы плыть по течению в доме Релейни, чтобы общаться со мной с помощью азбуки Морзе. Это абсурд. Это невозможно.

Но воспоминания о наших разговорах всплывают в моей памяти, и я не могу их остановить. Его успокаивающий голос. То, как он давал мне почувствовать, что меня понимают. Каждое его слово было лаской, каждое письмо — признанием.

Мысль о том, что я больше никогда не услышу его голос, сокрушает меня.

Чего мне