Твое любимое чудовище - Кира Сорока
Припечатываю её к стене, кусаю за нижнюю губу, втягиваю в рот.
Её глаза закрыты, и я свои закрываю, теряя контроль над происходящим.
Она чертовски вкусная. Такая вкусная, что я ещё долго не смогу забыть. И, определённо, желая повторить.
Её напор внезапно сходит на нет. Она отворачивает лицо, и я утыкаюсь губами в её скулу. Глаза не могу открыть. И дышать нормально не могу.
— Всё, Филипп, — шепчет Ульяна. — Открывай дверь.
Внутри меня борьба.
Я могу взять намного больше. Намного…
Молча отпускаю её, разворачиваюсь и выбиваю ногой дверь.
Глава 16
Испытания не закончены
Уля
Он выбивает дверь ногой и оборачивается.
Я всё ещё вжимаюсь в стену. Не могу поверить, что Филипп сейчас подарит мне свободу.
Он хватает свою маску и тут же прячет лицо под этим уродливым пластиком. Протягивает мне руку.
— Пошли, — его голос из-под маски звучит глухо и устрашающе.
Хотя, казалось бы, напугать меня больше уже невозможно.
Качаю головой, не могу больше играть по его правилам.
— Ульяна, возьми мою руку, — чеканит Филипп. И добавляет чуть мягче: — Без меня ты не выйдешь.
И я сдаюсь. Робко берусь за его большую ладонь, и он переплетает наши пальцы.
Он тянет меня за собой, и я отлипаю от стены. Ноги ватные, колени подгибаются, и первый шаг получается кривой, неуверенный — я чуть не впечатываюсь в его спину. Филипп сжимает мою руку ещё крепче и идёт дальше.
В коридоре густая темнота. После тусклой лампы в кладовке глаза не успевают привыкнуть, и я не вижу вообще ничего — ни стен, ни потолка, ни пола под ногами. Только его руку чувствую. Сухую, тёплую, уверенную. Он знает, куда идти. А я нет.
И это бесит меня так, что хочется выть. Пять минут назад он вжимал меня в стену, а теперь ведёт за руку, как маленькую девочку. И я позволяю. Потому что альтернатива — стоять одной в кромешной темноте, в этом подвале, где за каждым углом кто-то в маске. Тело выбирает за меня. Тело выбирает его, и я себя за это ненавижу.
Где-то впереди крики, музыка, топот. Посвящение продолжается. Люди бегают, визжат, смеются — для них это весёлая ночь, приключение, история, которую они будут рассказывать за пивом через неделю. А я иду по тёмному коридору за человеком, который только что заставил меня его поцеловать. Дважды.
Господи… Я не хочу об этом думать.
На губах до сих пор его вкус. Я вытирала рот, но не помогло. Он там, въелся, впитался, и с каждым вдохом я чувствую его — мятный, тёплый, чужой. Первый поцелуй был ничем. Сухие губы, секунда, всё. Плата за выход, разменная монета. А второй…
Не думать!
Филипп резко останавливается, и я налетаю на его спину. Он выставляет руку, прижимает меня к стене, и я слышу шаги — кто-то бежит мимо, тяжело дыша, совсем рядом. Чьё-то хихиканье, шорох балахона, и всё стихает. Филипп ждёт ещё несколько секунд, потом снова тянет меня за собой.
Тут до меня доходит — он меня прячет! От остальных. От тех, кто в масках. Эта мысль такая дикая, что я не знаю, куда её деть. Он — то самое чудовище, которое заперло меня в кладовке — сейчас ведёт меня через темноту и прячет от других чудовищ. Как будто я его добыча и он не собирается ни с кем делиться.
Да это же просто ужас!
Впереди появляется свет. Тусклый, серый, но после этой темноты он кажется ослепительным. Я вижу кусок неба и фонарь, и с губ срывается то ли всхлип, то ли выдох, который я держала всё это время.
Я вырываю руку.
Потому что теперь могу. Теперь я вижу, куда идти. Теперь он мне не нужен.
Пытаюсь шагать уверенно и чёртовски быстро. Подальше отсюда. Подальше от него.
А он, чёрт возьми, идёт за мной.
— Я позвоню Игорю, и он за тобой приедет, — говорит мне в спину Филипп.
Резко останавливаюсь, разворачиваюсь, обхожу Сабурова по большой дуге и двигаюсь обратно к флигелю.
Но успеваю сделать всего несколько шагов, потому что Филипп ловит меня за плечи и разворачивает к себе. Стоит, возвышаясь надо мной огромной чёрной тучей. Маску он снял, и сейчас я отчётливо вижу его лицо. Горящие нездоровым блеском голубые глаза, раздувающиеся ноздри, сжатые в линию губы, чёртова тату под глазом.
— Куда ты собралась? — он шепчет, но этот шёпот звучит очень зловеще в ночной тишине кампуса.
— Женя! — выпаливаю я. — Моя подруга! Она всё ещё там.
— Она в порядке.
Что? Что он блин несёт? Кто там может быть в порядке? Старший курс, который это всё устроил? Нет, там полная клиника, вашу мать. Или их жертвы в порядке?
— Лучше отпусти меня, — цежу сквозь зубы. — Я возвращаюсь за подругой.
Но он не отпускает. Наоборот, сжимает мои плечи сильнее.
— Ты слышала музыку? — спрашивает вдруг. — Это вторая часть посвящения, каждый из первокурсников прошёл своё испытание. Теперь там все бухают, танцуют, кто-то трахается. Ты точно туда хочешь, Ульяна?
Нет, не хочу. Но я не оставлю Женю там.
— Мне плевать, что там происходит, — говорю, глядя ему в глаза. — Я иду за ней.
Скидываю его руки, разворачиваюсь и иду к флигелю. Ноги всё ещё ватные, колени подгибаются, но мне плевать. Женя там одна, среди этих людей, и я не знаю, что с ней сделали и какое «испытание» досталось ей.
Филипп догоняет в три шага. Не хватает, не останавливает — просто идёт рядом. Молча. Как тень, которую я не просила.
— Я не звала тебя, — бросаю, не оборачиваясь.
Он не отвечает.
Внутри флигеля темнота обрушивается разом, как стена. Я останавливаюсь на пороге, и тело реагирует раньше, чем голова — горло сжимается, сердце подскакивает к рёбрам. Замкнутое пространство. Темнота. Снова.
Его рука ложится мне на поясницу. Я дёргаюсь.
— Не трогай меня.
— Тогда ты будешь тыкаться в стены, — говорит он спокойно. — Тут три поворота и лестница вниз.
Ненавижу его за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что не скидываю его руку. Она лежит у меня на пояснице, тёплая и уверенная, направляет — чуть левее, чуть правее, стой, ступенька. Я иду и ненавижу каждую секунду этого пути, каждое его прикосновение, каждый свой шаг, который подчиняется его руке.
Музыка нарастает. Сначала глухой бас через стены, потом всё отчётливее — какой-то трек с тяжёлым битом. И голоса. Много голосов. Смех,
