Номер люкс: тайны включены в стоимость - Лариса Лазарова
Проскользнув через рамку металлоискателя (слава Богу, ничего не запищало), я наблюдала, как он аккуратно складывает в пластиковый лоток ноутбук, телефон и ремень. И вот мы уже в накопителе.
В просторном зале, наполненном людьми, гулом разговоров и объявлений, мое внимание сразу привлекла она. Девочка. Подросток, наверное. Вся в черном. Черное худи, капюшон которого закрывал половину лица, черные джинсы и высокие кеды. Она сидела прямо на видавшей виды дорожной сумке и читала. Книга была огромной, толстой, с черной обложкой, которая будто поглощала свет. Золотыми буквами на ней было написано одно слово: «Скарлетт».
Я смотрела на нее, и не могла отвести глаз. Михаил, заметив мой взгляд, приобнял за плечи: «Что там такое?» «Смотри, странная девочка», – шепнула я, кивнув в сторону читающей. «Сидит прямо на полу и читает. Книга тяжелая. Наверное, не вошла в сумку. И пришлось ее читать здесь». Михаил усмехнулся: «Может, ей просто нравится читать? Может, она так отделила себя от всех, от нас, от всего мира, Тома. И ей хорошо».
Интересно, смогу ли я отделить себя от всего мира и делать то, что мне нравится. Только мне и никому больше, чувствовать какой-то таинственный и недоступный мир, скрытый под капюшоном и черной обложкой книги о женщине, которая не боялась идти вперед, чего бы это ей не стоило. Всегда…
Москва потрясла меня. Я в столице. С мужчиной, который хотел мне понравится. А я нравлюсь ему.
Старый Арбат. Измайловский парк. Патио пицца. Мы брели, взявшись за руки, как влюбленные подростки. И никому не было до нас никакого дела. Как же хорошо. Нас остановил очень смуглый высокий красавец с кипой бумажек в руках, в белой куртке, улыбался застенчиво:
– У вас такая приятная семейная пара. Мы приглашаем только семейные пары на собеседования. Вас интересует вопрос недвижимости на Кипре?
Мишка серьезно смотрит на меня.
– Вас интересует?
– А вас?
В номере мы оказались поздним вечером, совершенно без сил. И совсем неромантично завалились спать. Оба.
Реакция на любой посторонний ночной звук у меня профессиональная. Кто-то включил воду. Я вскочила. Мишки рядом не было. В ванной журчала вода. Решил поплескаться? Слишком непонятные звуки для мытья. Но подглядывать за мужчиной в ванной? Любопытство не порок. Но...
Сгорая от стыда, заглядываю. Он стоит у раковины и... стирает носки. С ужасом оборачивается ко мне. Краснеет даже спиной.
– Я не могу оставлять их грязными. Ну, считай, что это мой главный недостаток, – виновато разъясняет он.
Я на цыпочках возвращаюсь в постель, ныряю под одеяло и неожиданно для себя начинаю хихикать. Снова и снова представляю длинную нескладную фигуру у раковины. Когда его холодная нога скользит по моей смех уже невозможно сдержать.
– Эй, – говорит Мишка, – я уже здесь, перестань хихикать, это неприлично. В постели с незнакомцем. Не забывай, мы первый раз одни. Может, я стесняюсь.
– Слушай, – с трудом сдерживая смешки, говорю я – А ты не пробовал жениться еще раз? Чтобы было, кому носки стирать?
– Ты понимаешь, – говорит он серьезно, – на ком хочу жениться, носки не стирают, а кто стирает – лучше пусть меня расстреляют. Может, ты меня поцелуешь?
– Может.
– А может...
– Ну, не знаю, мы так мало знакомы...
– Эй?
– Что?
– Ты обещала показать, какая ты худая.
– Неужели?
– Это нечестно. Я тебе лысину показывал.
– Хорошо, – согласилась я. – Надо быть честной. Смотри внимательно.
ГЛАВА 17
– Знаешь, из нашего окна видно Кремль. Уже утро.
– Знаешь, ты похожа на губную гармошку.
– Почему?
– Не знаю. Ты любишь, когда тебе пальцы на ногах целуют?
– Честно?
– Честно.
– Не знаю, не пришлось попробовать.
– Так! – сердито сказал он. Я даже подпрыгнула, от неожиданности. – Вот я так и знал, что ты девственница. И что я теперь скажу твоим родителям? Как в глаза буду смотреть? Но отступать некуда, давай сюда ногу.
Он отправил меня за бутылкой вина. В буфет. Когда я вернулась, разговаривал с кем- то по телефону. Я не узнала его голос. Он пять раз сказал одно и то же слово, как пролаял. Я даже не могла себе представить, что он может так говорить. Слово это было «нет».
Увидев мои круглые глаза, он сделал ободряющий жест – не бойся. Потом положил трубку. Помолчал.
– Том, тебе придется улететь одной. У меня дела.
Опять помолчал.
– Я знаю, что это свинство. Пойми, ладно?
Я взяла в ванной невостребованные до того стаканы. Он пропихнул пробку в бутылку. По-нашему, по-крестьянски.
Мы сидели на совершенно смятой и расхристанной гостиничной кровати. Одному Всевышнему известно, сколько до нас еще пар любили, плакали и пили вино на этой кровати. Сколько детей на ней было зачато, сколько невинностей потеряно, сколько судеб разбито. Я поднимаю граненый стакан и подношу его к Мишкиным губам. Он свой – к моим. Брудершафт наоборот.
– Будем знакомы? На счастье.
Целуется он замечательно. И кровать совсем не продавлена. Совсем.
Обратно я лечу одна. Рядом со мной сидит настолько высокий человек, что мне даже страшно смотреть на него. Пришлось бы закинуть голову, чтобы увидеть лицо.
– Вас провожал муж?
Я удивленно смотрю на него. Вот уж не думала, что моя скромная персона заслуживает чужого внимания. Он болезненно улыбается.
– Просто мне всегда интересно смотреть на такие пары, как ваша. Высокий мужчина и совсем маленькая женщина. Как странно. Мне всегда хотелось, чтобы моя половина могла посмотреть мне в глаза.
Пожимаю плечами. Что я могу сказать. Цепенею перед высокими женщинами. Но считаю, что каждый имеет право на существование. В смысле, я тоже. И на счастье. Смотрю на него внимательно. Он слишком бледен. Глаза лихорадочно блестят, руки нервно сжимают газету.
– У вас что-то случилось, – догадываюсь я. – Что-то плохое. С женой?
– У нее всегда были комплексы. Всегда. Слишком большой размер ноги. Слишком высокий рост. Она даже пыталась сутулиться. Но тренер замечательный. Держала девчонок в кулаке. Мы играли от разных команд. Баскетбол. Все было ничего, все налаживалось. Она просто расцвела. Потом эта травма. Спускалась по лестнице, подвернула ногу. Думали, ерунда. В травматологии сразу сказали, перелом, серьезный. Операция, аппарат Илизарова. Целый год простоя. Она не сможет больше играть. А теперь она говорит, что не хочет жить. Вот
