Останусь пеплом на губах... - Анель Ромазова
Пиздец. Дава вынес ему мозги, выстрелив в затылок. Теперь очередь за мной.
От неожиданности давлюсь воздухом, приоткрывая губы и опустив руки по швам. Сломлено дышу. Сердце устаёт тарахтеть в оголтелом ритме. Отбивает последние удары кардиограммы, подготавливаясь к бесконечной прямой. Пациента не спасти. Время тормозит перед тем, как начать обратный ход.
Пять…четыре…три…два…
Секунда пролетает со свистом.
Ничего такого не происходит. Замедленность мучительна, но рассасывается в затишье после хлестанувшего цунами. Волны паники откатываются назад. Я всё ещё смотрю и вижу, как Давлат не целясь, убирает пистолет в кобуру.
Что происходит?
Почему? Я потенциальный свидетель его преступлений, но молчать буду, якобы во рту у меня кляп.
Барабанная дробь расходится по перепонкам и вискам. Мне дважды повторять не нужно, что меня отпускают. Автоматические ворота, буквально без единого скрипа, отъезжают в сторону. До того, как выхожу наружу, благодарно киваю и произношу пересохшими губами: Спасибо.
Искренне благодарю, и мне насрать, что он убил при мне человека. Проскурин — нелюдь, его за человека не считаю. Тварь и мразь. Подох от собственного реквизита и от руки доверенного лица.
Я бреду по сонной улочке, утонувшей в ночи. Мне ничего не мерещится. Опустошена и перевариваю, но это невозможно. Метров через триста передо мной тормозит чёрная лакировочная машина. Красные габариты горят, будто раскосые глаза мифического зверя. Не подходя впритык, останавливаюсь и я.
Если Дава решил меня подвезти. Нет, нам не по пути. Отступаю на пару шагов, интенсивно кручу головой, донося своё: нет, нет, нет! Уезжай. Я к тебе в машину не сяду.
Он, не выходя, из салона открывает мне заднюю дверь. Мне не, разглядеть кто сидит за рулём, но кроме угрюмого охранника там больше никого быть не может. Местность уединённая. До соседнего коттеджа километра три навскидку. Даже дорога не облагорожена асфальтом. Пыль оседает под колёсами.
Я стою, сложив руки крест-накрест поперёк талии, не сгибаясь. Не представляю, как дойду до дома пешком в таком убитом состоянии, но в его машину не сяду. Приглашение отклоняется.
Через окно с водительского места что-то летит. Мотор вздрагивает с рёвом, и он даёт по газам. Я всматриваюсь, пока красные огни не исчезают в серых столбах пыли, потом подхожу, подбирая с дороги свой клатч и телефон.
Теперь, когда я знаю, чего мне не хватает
Ты не можешь просто оставить меня
Вдохни в меня, сделай меня реальной,
Вернименякжизни.
Evanescence ( Bring Me To Life)
= 9 =
Проскурин мёртв. Это одновременно хорошо и столь же хреново. Смотря с какого ракурса наставить объектив. Если вдруг всплывёт, что я была в его треклятом поместье. Все подозрения обрушатся на мою голову. То есть очевидно, что голова моя на плахе, а топор завис в воздухе, и палач ждёт команду свыше.
Бей. Секи. Руби.
Как скоро нагрянет возмездие. За всё нужно платить. За всё.
За красивую жизнь и статус прежде всего.
Но красота она больше похожа на гнилой фрукт. Когда снаружи кажется, что яблоко зрелое и наливное. Вкусить тянет и ощутить сахарную рассыпчатую начинку. Но фактически его покрыли воском, чтобы сохранить товарный вид. Ты покупаешь, польстившись на заманчивую оболочку. Режешь на две части, а внутри несъедобное гнильё.
Статус?
С ним сложнее.
Статусом неприкасаемой я не обзавелась, и мою задницу прикрывает только он. Мой официальный, но фиктивный муж.
Я являюсь единственной и неоспоримой подозреваемой в деле об убийстве моей матери. Ада и после смерти не оставляет меня в покое, тянет за собой и не разжимает костлявую хватку. Она желала мне на ночь не сладких снов, а кошмаров. Предупреждала, что за любой проступок устроит экскурсию по преисподней.
Всё сбылось и не во снах, а наяву. Кошмары ожили и стали моей реальностью. В огненные врата я вхожу и выхожу без стука, как к себе домой.
Парадокс, но по бумагам следствия по делу Стоцкого фигурирую тоже я.
Как бы неправдоподобно это ни звучало, но Тимур Северов мёртв. Его не существует для закона, и он живёт по поддельным документам, поэтому зацепить его не за что. Он остаётся невидимым для глаз окружающих. Осталось разобраться, чего в нём всё-таки было больше.
Кто он, если не тот, кто мне являлся?
Озлобленный призрак, получивший свою холодную месть и успокоившийся. Или же демон, продолжающий терзать мороком воспоминаний.
За что я его любила и продолжаю любить?
Я честна с собой и осознаю чётко, что завидую его свободе. Мы кричали другу-другу о цепях, но его порваны, и привязанность отметается, будучи
