Я тебя не хочу - Елена Тодорова
* * *
Вроде бы не выпускаю трубу из поля зрения, но звонок от Лии каким-то образом умудряюсь пропустить.
Вижу ее имя на экране, и сердце останавливается. Несколько долгих секунд кажется, словно планета перестала вращаться, а уже через миг, когда движок с силой бомбит по ребрам, что она слетела с орбиты.
Она звонила. Значит, я ей нужен. Хоть немного. Хоть как-то.
Перезваниваю — не отвечает. Тогда я, естественно, отслеживаю ее маячок и срываюсь по адресу.
Сука, есть у нас в городке один клоповник, где воздух пропитан венерическими заболеваниями, а липкие стены служат мемориалом нерожденным детям. И, конечно же, именно там я свою анархистку и нахожу.
Выцепив ее на танцполе, на страхе без церемоний предъявляю:
— Ты звонила?
Плевать, что рядом с Лизкой, которая вряд ли представляет угрозу для моего измочаленного эго, ошивается охреневший при виде меня Чара. Не до него, блядь, когда все тарахтит внутри от взрывающихся одна за другой эмоций. Чтобы удержать эти фейерверки под контролем и не дать ни единому вырваться наружу, хуеву тучу усилий прикладываю.
— Не-е-ет, — тянет Лия со смехом, от которого за моей грудиной все переворачивается. Она явно наслаждается, пытаясь выставить меня идиотом. — Я тебе не звонила.
Что еще за херня? Шмидт решила отравить мне жизнь еще и разрушенной надеждой?
Ничего не могу поделать: обманутый зверь впадает в разрушительную ярость. На уме у монстра одно — похитить. Украсть, если не Шмидт, то хотя бы ту самую последнюю секунду. Украсть и перепрятать. Крайняя уже теряет свою свежесть.
— Да, звонила. Хватит играть, — высекаю, давая понять, что не отступлю. — Идем, давай, — требую взбешенно. — Я что, зря ехал?
— Да, ты зря ехал, — бросает ехидно, лишь бы меня позлить.
Ведь уже в следующее мгновение она прощается с Лизой.
Игры продолжаются?
Выходим. Садимся в машину. Я завожу двигатель, но не спешу трогаться.
Поворачивая головы, сходимся взглядами. Ее — пристальный, глубже и внимательнее, чем я привык, — скользит по моему лицу. Неторопливо, словно растягивая отмеренное нам время, она изучает каждую черту. Столь же медленно по моему телу разливается дрожь — мелкая, но плотная, предательская. Она зреет где-то в груди, затем опускается ниже, растекаясь по рукам и ногам электричеством. Уверен, она это замечает. А потому задерживается еще дольше, чтобы впитать.
Напряжение сгущается. Воздух становится плотным, почти осязаемым.
Мы разрываемся между желанием прикоснуться друг к другу и страхом, что это прикосновение разрушит нас окончательно.
Хочу сказать что-то. Сука, хоть что-нибудь, что прервет это гребаное молчание, но слова собираются в горле комом. Да таким, что не протолкнуть.
Тишину вспарывает Лия.
— Насчет Чернецкого и Артура… Это так странно…
А для меня странно, что она вдруг пожелала говорить серьезно, без привычных колкостей. Не то чтобы я против. Но конкретно эта тема сейчас интересует мало.
Она тупо неприятна. Вызывает безотчетную тревогу.
В тело будто входят невидимые крюки и, подцепляя нервы, тянут вместе с кишками наружу.
— Если не брать во внимание ряд поступков, — выдерживает паузу, словно бы подбирать слова ей тоже непросто, — прямо роковое совпадение, что кто-то решил уничтожить репутацию семьи Фильфиневич, как это было в тысяча девятьсот тридцать седьмом.
— А по-моему, все как раз предсказуемо, — сипом, с теми же остановками выражаю свое мнение. — Мне даже кажется, что не все задействованные лица осознают свою мотивацию. Те же происки злой силы.
— Почему злой? — тут же реагирует Лия.
Спешно и достаточно резко.
Я отворачиваюсь. Глядя в лобовое стекло, прикусываю губы и качаю головой.
— Я не знаю, — даю неопределенный, но честный ответ.
Когда вновь смотрю на Фиалку, она опускает взгляд.
— Я видела эти сенсационные выпуски про подземелье и лабораторию с веществами. Их крутили на всех каналах. И в интернете полно записей, — бормочет едва слышно, продолжая разглядывать свои подрагивающие руки. — Как у вас с бизнесом?
— Все в порядке, — отмахиваюсь с некоторой долей раздражения. Ведь это не то, что я хотел бы обсуждать. Это не то, что лично меня заботит. В порыве добиться какой-то определенности, получить хоть что-то, иду на радикальные меры: — Думаю, пришла пора сжечь все, что связывает нас с прошлым.
Рассчитываю, что Лия воспротивится.
Хочу увидеть злость в ее глазах. Хочу услышать в голосе ярость. Пусть бы раскричалась, ударила, впилась в меня когтями… Выдрала бы все, что гниет в моей душе!
Но вместо этого она втыкает в эту рану нож своим, сука, безропотным согласием:
— Думаю, да. Пришла.
Голос тихий, спокойный, почти смиренный. И в этом смирении — то, что пугает сильнее всего.
Она уже приняла то, от чего я бегу.
В эту секунду мне хочется кричать самому. Встряхнуть ее, вывести из этого странного состояния. Заставить бороться! Я готов к гневу и ненависти. Но, мать вашу, я ни хуя не готов к безразличию. Эти чувства, а точнее — их отсутствие, разрушают внутри меня все. Даже то, что привык считать нерушимым.
Сердце, начиная колотиться быстрее, отбивает похоронный марш.
Но я не даю заднюю. Просто потому что не привык.
Вывожу машину с парковки и направляюсь в сторону дома, ощущая, как с каждым пройденным километром подбираюсь к собственноручно вырытой могиле.
Коттедж встречает нас темными окнами.
Остановив машину, какое-то время еще сижу, крепко сжимая руль и вслушиваясь в шум остывающего мотора.
Собираюсь с силами.
— Пошли, — командую, в конце концов, сурово.
Выхожу и, не оборачиваясь, иду к дому. Судя по приглушенному хлопку второй двери, Шмидт тоже не задерживается.
Уже на ступеньках синхронизируемся. Вместе поднимаемся. У двери, как и положено, пропускаю ее вперед. Лия переступает порог, следом я. Дверь захлопывается. И на миг все исчезает в темноте прихожей.
Вдох. Выдох.
Щелкаю выключателем, и свет заливает пространство. Увы, с ним не становится легче. Мрак рассеивается, но эта звенящая тишина… Она, мать ее, только плотнее становится. Слов больше нет. Все, что можно было сказать, либо проглотили еще в машине, либо растеряли по дороге сюда.
Молча ухожу в кладовку. Достаю все, что собирал после ухода Лии, и тащу на задний двор.
Разматываю простынь. И вот она — картина. Та самая. Мы на ней такие живые и настоящие. Полные этой проклятой любви, которая сожгла нас изнутри. Тогда мы были счастливы. Или думали, что были.
Секунда. Другая. Я не медлю. Просто позволяю себе один последний взгляд, прежде чем отпускаю портрет в чашу.
Стоящая рядом Лия вздрагивает, но
