В разводе. У него вторая семья - Тая Шелест
Да и вообще, как можно полюбить суррогатную мать? За что? За то, что она хороший человек? За ее отношение к детям? Что-то тут нечисто, и мне даже не хочется вникать в это всё, не хочется наступать в эту грязь чужих отношений.
Чужих. Я к ним больше никаким боком не отношусь.
И с чего я вдруг так сильно понадобилась бывшему спустя семь лет? Зачем? Мне не понять.
Если Вера Семеновна сказала правду, и Елисей действительно несчастлив, то какого черта ждал все это время? И теперь, после стольких лет и после всего, что натворил, думает, что я прощу?
За что? За его красивые глаза?
Или за его деньги? Ха…
Возвращаюсь в номер. Это слишком тяжело, чтобы понять. Пытаюсь осознать все, что только что услышала до конца, и не могу. Это так дико и странно, что не укладывается в мыслях.
Начинаю собирать вещи. Послезавтра улетаю и забуду всё это, как страшный сон. Просто забуду, заблокировав всех своих бывших родственников.
Мне нужно время для себя, потому что их нездоровое общество только усугубляет мои проблемы.
Ужин заказываю в номер, а следующим утром, заранее приготовив чемодан, иду в СПА.
Лежа на массаже, слышу, как у меня звонит телефон. Не хочется брать трубку, но вдруг это мама? Или у дочерей что-то стряслось?
Массажистка подает мне телефон.
Это свекровь. И снова внутри начинает ворочаться злость.
– Что вы хотели, Вера Семеновна?
– Узнать, как вы поговорили с Елисеем, – интересуется она очень довольным голосом, как будто уверена, что после того разговора мое отношение к ней поменяется кардинально.
– На повышенных тонах, – отвечаю почти спокойно. – Вы сами-то уверены, что это мои дети?
Она молчит, и я удивляюсь:
– Что, настолько были уверены, что Марина вас не обманет? Ваша самоуверенность поражает меня, Вера Семеновна. Проверять надо всегда… быть может это и не дети Елисея, как знать? На него они тоже совсем не похожи. Неужели Марина обвела вас вокруг пальца?
Жму отбой и кладу телефон на тумбу возле массажного стола. Горько улыбаюсь, закрывая глаза. Будет бывшей свекрови лишняя пища для размышлений.
Вечером выхожу из отеля. Благо, на этот раз не сталкиваюсь ни с кем. Трансфер уже ждет на парковке. Без проблем доезжаю до аэропорта и погружаюсь в самолет.
Этот так называемый «отдых» и правда повлиял на меня. Да только не так, как хотелось. Всё только усложнилось в разы.
Прилетев, из аэропорта еду сразу к родителям. Я купила им новую квартиру сразу после развода – их старая, доставшаяся от бабушки, выглядела просто ужасно: трубы прогнили, полы проваливались. Никакой ремонт бы не помог.
Теперь они живут в небольшой однушке на другом конце города в новом районе. Не жалуются. Разве что на здоровье. Да и отец – это вечная проблема, как и у многих в наше время. И никак эту проблему не решить.
Насколько себя помню, он пил всегда. Правда, не бурагозил. Тихий алкоголик, в трезвый период – просто чудо-человек: рукастый, веселый, позитивный… но эти периоды возникают у него крайне редко, и в последнее время всё реже.
Это печалит. Особенно маму, которая его искренне любит. Даже зная его слабость, так и не решилась на развод, отказалась от всего ради его благополучия. Тащила на себе долгие годы, терпела и продолжает терпеть.
Мама открывает дверь, и сразу же с порога я чувствую запах лекарств.
Вкатываю чемодан в прихожую. Мама, похудевшая, и вся какая-то измученная, пытается выдавить из себя улыбку, но выходит у нее плохо.
– Как ты, Аля?
Нет, я не стану взваливать на нее свои проблемы. У мамы их и так выше крыши.
– Нормально, – улыбаюсь одними губами, – а…ты?
В ответ слышу тяжкий вздох, и мамины глаза в сети тонких мелких морщин наполняются влагой.
– Твой отец в больнице, Аленька, ему очень плохо. Боюсь, он оттуда уже не выйдет.
Бросаю чемодан и шагаю к ней, обнимаю. Мамины плечи дрожат, как будто из нее по крупицам выходят остатки сил, которые удерживали ее все это время на ногах. Маме под восемьдесят, отцу так же, и у меня, как у их ребенка, болит за родителей душа, какими бы они ни были.
Моя бабушка прожила до девяносто двух, так что и маму, которой не так много лет, рано списывать со счетов.
– Он выкарабкается, мам, – шепчу и сама не верю своим словам.
Помнится, когда мы виделись в прошлый раз, папа уже сильно сдал. Сомневаюсь, что его состояние улучшилось с тех пор. И все же не могу не утешать.
– Сомневаюсь, Аля, – она тяжко вздыхает, выпуская меня из слабых рук. – Да и мне легче не станет… мне поставили диагноз, доча. Страшный диагноз.
Чувствую, как по спине ползет ледяной холод.
– Какой ещё диагноз, мама? – хочется схватить ее и не отпускать, поделиться собственной силой.
Она вся такая тонкая, воздушная, почти невесомая…
– Рак, Аля. Идем пить чай?
Не показывая своих слез, она разворачивается и идет на кухню. На полусогнутых иду за ней. Я как будто в страшном сне, в какой-то жуткой пародии на собственную жизнь. Для каждого ребенка его родители бессмертны, и не допускается даже мысли, что когда-то они могут просто безвозвратно уйти.
И сейчас я чувствую себя маленькой беззащитной девочкой, которая тянет ручки в сторону мамы. Но та не видит, уходит все дальше и дальше, и я не могу догнать ее своими короткими ножками.
Пока есть родители – есть сила, невидимый фундамент, дом, в который всегда можешь вернуться за поддержкой. Здесь тепло и пахнет выпечкой. Улыбчивая мама и ароматы детства, ее теплые руки и мои детские фото.
Но когда этот фундамент исчезает…
Внутри меня ледяная пустота и животный страх. Остановившись в дверях, я смотрю, как мама привычно заваривает чай, достает из духовки свои фирменные расстегаи – и мысленно умоляю судьбу не ломать меня еще больше.
Как если бы что-то вообще зависело от меня.
И тут меня осеняет:
– Мама, как помочь?
Она пожимает плечами.
– Никак, Аль. Таких денег нет даже у тебя.
– Каких? – хриплю, хватаясь пальцами за косяк двери.
– Тридцать миллионов, – тяжелый поднос с расстегаями выпадает из ее рук.
